Наследница и Орк (ЛП), стр. 48

Элла чувствовала, как тело Натта дрожит под её рукой, а его глаза, устремлённые на Гримарра, были сверкающими и безжалостными.

— Это правда, Капитан, — потребовал он. — Не так ли?

Вокруг царила тишина, всё внимание в комнате было приковано к каменно-неподвижному лицу Гримарра, к лёгкому спазму на его губах.

— Я не знал, что сделал мой отец, пока не стало слишком поздно, — сказал он. — Но я должен был это предвидеть. Потому что то, что сделал Ракфарр с Гриск — это было небезопасно. Разбить этот лагерь так далеко от горы — это только навлекало опасность. Это ставило под удар весь клан. Я не могу позволить тебе сделать это снова, Наттфарр.

Но его голос звучал странно натужно, дыхание было тяжёлым, и Натт резко оттолкнул руку Эллы, вместо этого вцепившись в стол и перегнувшись через него, его глаза были холодными, пылающими, в огне.

— Ты скажешь мне правду, — прорычал он. — Моя смерть, без сына, носящего моё имя, будет лишь тебе на руку. И это твой отец убил Гриск. Не мой. Это правда, Капитан?!

Казалось, по комнате пронеслась сила, притянув большую фигуру Гримарра ближе к столу, его глаза широко раскрылись и не моргали.

— Ах, — произнёс он очень тихим голосом. — Это правда.

Тишина снова окутала комнату, прерываемая лишь вздохом Джул рядом с Гримарром и звуком, похожим на стон, сорвавшимся с губ Бальдра. А Натт отшатнулся почти так, словно его ударили, и, оттолкнувшись от стола, вскочил на ноги, выпустив когти, готовый нанести удар.

— И даже сейчас, — прохрипел он, — ты ничего не делаешь, чтобы помочь мне. Ты ничего не делаешь, чтобы отомстить за злодеяния своего отца или исправить несправедливости этой горы. Вместо этого ты стремишься заставить меня выполнять твою волю и предать собственную душу, чтобы я всегда был в ловушке твоей паутины. Лишь теперь, когда у меня есть…

Его голос резко оборвался, но глаза метнули короткий, предательский взгляд вниз, на… Эллу. А Элла теперь вообще ничего не понимала, лишь неуверенно и растерянно моргала, глядя на его лицо.

— Лишь теперь, когда у тебя есть… что? — услышала она свои слова, сказанные очень тонким голосом. — Что, Натт?

Но Натт лишь резко отвернулся, снова устремив сверкающий взгляд на Гримарра.

— Ты ещё не сказал ей, — прошипел он, — почему этот человек добивается её руки.

Глаза Гримарра закрылись, но когда они снова открылись, то метнулись обратно к Натту, выглядя усталыми и смирившимися.

— Лорд Тови и его отец, лорд Калтен, сожалеют об этом мирном договоре, в котором они поклялись нам, — сказал он. — Они сделали союзниками соседних лордов из Преи и Данбурга, и вместе стремятся склонить на свою сторону больше лордов, чтобы снова разжечь войну против нас. Но им сильно мешает всё то, что они потеряли в своих последних битвах против нас, и поэтому они ищут ещё больше богатства, чтобы помочь этой цели.

Словно из лёгких Эллы разом выкачали весь воздух, и она во все глаза уставилась на этого ужасного орка, на ту ужасную правду, что была написана на всём его ужасном лице.

— Вы хотите сказать, — произнесла она, делая судорожные глотки, — что Альфред не только охотится на Натта ради денег, но и замышляет начать новую войну? И он женится на мне, чтобы… чтобы использовать мои деньги для оплаты этой войны? Против вас?!

Чёрная голова Гримарра кивнула, его глаза всё ещё не отрывались от сверкающих, пылающих глаз Натта.

— Да, женщина, это правда, — сказал он со вздохом. — Эти люди хотят забрать твоё состояние и использовать его, чтобы нарушить наш мир и уничтожить нас всех.

Глава 21

Альфред хотел использовать деньги Эллы, чтобы уничтожить орков.

Элла была поймана в ловушку этих слов, этой правды, моргая, глядя на Гримарра, на эту внезапную, кричащую беду. Разумеется, Альфреду на самом деле было на неё совершенно наплевать. Разумеется, он хотел использовать её деньги — и осквернить память её отца — ради войны. Разумеется, ему нельзя было доверять.

Когда рука Натта схватила Эллу и потащила её к двери, она не могла сопротивляться, не могла заглушить хаос, несущийся в её голове. Альфред лгал. Натт лгал. Гримарр лгал. А отец Натта был убит, вместе с сотней других людей, потому что его предали свои же.

И Натта продолжали предавать, теперь уже его собственный Капитан, и его ярость, казалось, просачивалась в Эллу, пока он тащил её обратно по коридорам. Сейчас вокруг была кромешная тьма — должно быть, он оставил лампу — и это было совершенно, пугающе дезориентирующе. Тело Эллы боролось, стараясь не отставать, она чувствовала, как стены сдвигаются, слышала голоса и движения тел, которых не могла видеть, пока мир наклонялся вверх, вниз и в стороны.

— Почему, Натт, — выдавила Элла, как только он наконец остановил её в месте, которое казалось более замкнутым, где звуки и воздух, казалось, не распространялись. — Почему ты не рассказал мне об Альфреде? О себе? Обо всём этом!

Движение Натта в темноте дёрнулось, и она почувствовала его взгляд на себе, почти ощутила вкус жара его ярости.

— Глупая, эгоистичная маленькая женщина, — прошипел он, голос его срывался. — Ты не хотела знать этих вещей. Ты хочешь жить в своей тьме, со своим шальным богатством и своей глупой избалованной жизнью. Ты не хочешь ничего отдавать орку, особенно орку, который стоит между тобой и всем этим и у которого за душой нет ничего, кроме смерти!

О боги, он опять за своё, и Элла нахмурилась в сторону, где, как она знала, он стоял, и решительно мотнула головой.

— Это неправда, Натт, — отрезала она. — Я сдержала свою клятву тебе. Я отдала тебе свою девственность. Я оставалась с тобой, когда ты был ранен. Я ношу твои проклятые шмотки. Я даже солгала твоему капитану о том, что ты меня похитил! Я здесь, Натт, я делаю всё, что ты хочешь, чего ты ещё от меня хочешь!

Но смех Натта в ответ был жёстким, насмешливым, совершенно чужим.

— Ах, ты здесь, — сказал он, — возможно, еще на три дня, пока этот мерзкий человек не придет за тобой. А потом ты вернёшься к нему, примешь его в свою постель и отдашь ему своё состояние. А потом ты будешь смотреть, как он убивает меня, а затем обращает свои мечи против моих братьев!

У Эллы стучало в голове, руки стали влажными, горло сжалось.

— Я бы не стала… — начала она, но Натт лишь снова рассмеялся, и внезапно она почувствовала его когтистые пальцы, тепло и смертоносно постукивающие по её щеке.

— Ты бы стала, моя сладкая маленькая девочка, — сказал он почти в пародии на ласку. — И ты станешь. Разве нет? Ты сделаешь всё, что должно быть сделано, чтобы стать настоящей леди. Чтобы быть настоящей.

Элла тяжело сглотнула, чувствуя, как её голова качнулась под его рукой, но Натт лишь снова рассмеялся, этот звук был почти невыносим для её ушей.

— Ах, ты станешь, — пробормотал он, и она почувствовала его другую руку, ложащуюся на её обнажённую талию. — Ты вернёшься к этому человеку, когда он придёт, даже с моим семенем, всё ещё спрятанным внутри тебя. И ты будешь улыбаться ему, и лгать ему, и скажешь ему, что я не прикасался к тебе. Ты скажешь ему, что ты всё ещё девица.

Та рука теперь скользила вниз, по слишком короткому подолу её кожаного килта, пока не нашла её обнажённое бедро.

— Ты примешь его в свою постель, — прошептал Натт, и эта рука теперь скользнула под килт, — и раздвинешь перед ним ноги. Ты примешь его здесь, где я открыл тебя.

Элла ахнула, её всё тело дёрнулось, потому что когтистые пальцы Натта действительно были там, проникая в неё, раздвигая её.

— Ты примешь его мерзкий маленький член внутрь себя, — продышал он, вставив один палец наполовину внутрь и пошевелив им в насмешливом движении. — Ты примешь его в то, что принадлежит мне, и будешь стонать и ахать ради него, и всё это время ты будешь покрывать его моим семенем, думая обо мне.

Это было неправильно, это было настолько неправильно, Натт был неправ — но Элла, казалось, не могла это прервать, не могла найти слов. И её руки, внезапно вцепившиеся в его горячую обнажённую грудь, лишь усугубили дело, заставив его верхнюю часть тела дёрнуться от неё, резко и целенаправленно, даже когда палец скользнул глубже, сильнее внутрь неё.