Илария, стр. 11
Уставившись в потолок, я быстро-быстро размышляю. Слышу рядом ровное дыхание Клаудии. Она спит. Надо действовать сейчас.
Я встаю с кровати, сворачиваю подушку, накрываю ее одеялом и на цыпочках спускаюсь по лестнице. Дверь внутреннего дворика скрипнула. Тихо. Ничего. Сад залит голубоватым светом. Я бегу к каменной ограде. Будь со мной Клаудия, мы бы сейчас посмеялись. Жаль, что я не попрощалась с ней. Мои пальцы ищут щели между камнями. Подтянуться на руках, упереться ногами. А как же сестра Силиана? Что она подумает? Я спрыгиваю на улицу. Клаудия сказала мне однажды, что, когда ей страшно, она говорит сама с собой вслух. Это всегда помогает, честное слово. Что там за шум? Ничего, иди, не оборачивайся. К Колизею. Это далеко, не так уж далеко, давай, шагай. Там ты найдешь телефонную кабину и позвонишь маме. Какой у нее номер? 320 45, нет, 342 65. Вспомню в кабине. Я останавливаюсь. Бирилло-то забыла! У него в шее мамин номер. Иди. Ты не можешь туда вернуться. Дойди до следующего фонаря, не смотри на машины, шагай, не отвечай, что они говорят? Мамин голос там, в Колизее. Еще немного, иди же.
Сестры забрали меня назавтра, после полудня. Женщина, которая меня нашла, позвонила им. Я в одной пижаме уснула в телефонной кабине.
Исключена.
Tu mi fai girar’, tu mi fai girar’ come fossi una bambola. Poi mi butti giù, poi mi butti giù come fossi una bambola [31].
Папа выключает радио. Ты идешь со мной или подождешь в машине?
Я иду. Мы в Неаполе. Папа толкает дверь табачной лавки с пыльной витриной, увитой искусственными цветами и разноцветными гирляндами. Внутри сидит за стойкой женщина с высокой прической и читает фотороман. Sono Romantica [32]. Чем могу вам помочь? Ее челюсти ходят ходуном, пережевывая резинку. Женщина явно раздражена. У нее фиолетовые веки, глаза подведены черным.
Я от Цезаря.
«Цезарь» — волшебное слово. Женщина закуривает длинную ментоловую сигарету, окидывает нас взглядом с ног до головы. Молчит, тянет время. Вдруг выпускает дым из ноздрей, как бык на арене. Ладно, пошли. Пройди за стойку.
Папа возвращается, улыбаясь уголком рта. Он подмигивает мне: продал все драгоценности.
Мы переночуем сегодня здесь. Ложись сзади. Он укрывает меня своим пальто, сам садится впереди на пассажирское сиденье, а ноги вытягивает на водительском. В эту ночь я часто просыпаюсь, мне снятся кошмары. Я смотрю на фонари до боли в глазах. Утром меня будят солнечные лучи. Я замерзла, в воздухе сыро, стекла покрыты капельками. Папа спит. Воздух какой-то липкий, и я выбираюсь из машины. Хожу по парковке, жду, когда он проснется. Нахожу металлическую перекладину, делаю подвешенную свинью, кружу между грузовиками, потом прислоняюсь к ограде заправки. Вдали крестьяне распахивают поле, от него поднимается туман. Как будто земля дымится. Я перелезаю через ограду, с трудом иду, обходя кочки и спотыкаясь, вздрагиваю от холода, медлю, возвращаюсь назад. Сердце колотится.
Когда я подхожу к машине, мои ботинки облеплены грязью, ноги отяжелели.
Папа будет сердиться.
5 мая. Проездом в городе куда ты приехала ко мне пятнадцать лет назад в этот самый день ТЧК С любовью навсегда ТЧК С бесконечной тоской ТЧК Не важно что злоба одолела нашу неповторимую любовь ТЧК Твой муж
Развязки папа объезжает по кругу раз, второй, третий. Потом решается. Доказывает, что нам не надо налево, объясняет, почему направо. Он рассматривает то виды, то лица обгоняющих его «придурков». Пьет. Глоток здесь, глоток там. Не расстается больше с бутылкой, даже когда за рулем. Мы в Калабрии и подъезжаем к Мессинскому проливу. Вот увидишь, дорога на Палермо очень красивая. Она идет вдоль моря. Завтра к обеду мы будем у бабушки. Ты рада?
От виражей на горной дороге меня тошнит. Потом я засыпаю.
Прошло несколько часов, стемнело. Я лежу ничком. Мне холодно, голова тяжелая. Медленно поворачиваюсь на бок. Смутно различаю пучки травы вдоль дороги, а лицом чувствую что-то шершавое и липкое. Небо усыпано звездами. Я пробую встать, не могу, пытаюсь снова. У меня все болит. Сгибаю руку, сильно толкаюсь плечом, и моя верхняя половина наконец отлипает от асфальта. Сдавленный голос откуда-то зовет меня. Я ищу его в потемках, кручу головой. Вижу машину ниже, больше похожую теперь на смятую консервную банку. Она лежит крышей вниз. Ветровое стекло разбито. Папа кричит. Помоги мне, я не могу выбраться. Ноги зажало, и бензин течет, боюсь, машина может взорваться. Быстрее.
Я пытаюсь открыть дверцу, никак. Тяну папу за руку. Он не сдвигается ни на сантиметр. Попробуй еще. Я выбиваюсь из сил, а изнутри меня разрывает все, что я хочу ему сказать, моя злость, мое желание всегда быть с ним, даже в машине, даже взаперти в гостиничном номере, даже с его чертовой бутылкой виски.
Ты вылетела через ветровое стекло, объясняет мне доктор. Как тебя зовут? А где папа? Твой папа в порядке. С ним сейчас полиция. Не беспокойся, я тобой займусь. Он дезинфицирует ссадины на моей руке, на ноге, на лице. А теперь зашьем тебе ухо. Ты же храбрая девочка, да? Игла в руку, маска на лицо, и он осторожно поворачивает мою голову набок. Я цепляюсь за пальцы медбрата, сжимаю их так крепко, как только могу. Семнадцать, восемнадцать… двадцать. Вот и все. Я закончил. Только лежи смирно.
Просыпаюсь я оттого, что хочется пить. Я в большой комнате. Что со мной? Папа держит меня за руку. Как ты себя чувствуешь, моя принцесса?
Я смотрю на него, и мои веки опускаются. Меня затягивает сон. Я в тепле с мамой. Мы сидим на корточках у рождественской елки и распутываем гирлянды. Я узнаю обстановку нашего дома. Узнаю узор «бута» на ковре, картины на стенах. Потом начинается другой сон: мама удобно сидит в шезлонге, на солнце в саду. Я подхожу, забираюсь к ней на колени и прижимаюсь к ее груди. Меня окутывает ее запах, ее руки, у нее такая мягкая кожа. Мама гладит мои волосы, отводит со лба тяжелую челку. Какие легкие у нее пальцы. Солнце греет нас. Оно нас склеило.
Поезжайте к морю. Вам нужен отдых. Ваша дочь еще не отошла от шока. Когда мы уходили из больницы, доктор дал папе бумажку с адресом маленького пансиона. Это в Шилле. Я звонил туда, вас ждут.
Мы приезжаем под вечер на автобусе, с одним чемоданом. Машина пошла на лом. Я едва успела забрать несколько вещей. И Бирилло. Но его надо помыть, он пахнет бензином. А все наши кассеты расплавились.
Папа злится.
Сколько мы здесь пробудем? Сколько понадобится, чтобы ты поправилась. После аварии папин голос звучит на одной ноте. Каждое утро он промывает мне ссадины, меняет повязки и насильно кормит обедом два раза в день. Мне совсем не хочется есть. Ты должна хорошо питаться, так сказал доктор. Если хочешь набраться сил, ешь.
От аварии у меня в памяти остались размытые картины и вспышки — оранжевые, красные, зеленые. Ощущение опасности не проходит, особенно ночью, в темноте. Я сплю с папой, держу его за руку. Он все разрешает, даже конфеты.
Городок Шилла стоит на вершине отвесной скалы над морем. Каждый день мы ходим на пляж мимо ряда белых лавок, на которых сидят рыбаки с морщинистыми лицами и мутными от катаракты глазами. Buongiorno [33]. Старики кивают. Они, кажется, ничего не видят. Ждут, уставившись на горизонт, совершенно невозмутимые, и не выпускают из рук концы удочек, пристроенных между ног.
Прошло две недели. Две недели ничего не меняется, рыбаки конопатят лодки и чинят сети, а песок все впитывает и впитывает пену. Из-за повязок я не могу плавать и часами собираю ракушки. Я ношу их в платье, задрав подол до бедер. Когда он наполняется, высыпаю все и начинаю собирать новую коллекцию: отполированные водой деревяшки и кусочки стекла.