Прикоснуться к безмолвной ярости (ЛП), стр. 95

— Пусть Эдрин взирает на эти две связанные души.

Ланг откинулся назад, бросив на меня растерянную улыбку, пока жрец начал читать брачные обряды. Я попыталась улыбнуться в ответ — но улыбка дрогнула.

Я всегда собиралась пренебречь путём Брака, поэтому лишь мельком просматривала учения о союзах и свадьбах. Будучи единственной женщиной, я не хотела давать им ни малейшего повода думать обо мне как о глупой девчонке, которой нужен только муж. Я знала лишь самое основное — и заключительный обряд.

Жрец торжественно говорил об Эдрине и о том, как он наблюдает за нами сейчас, мы должны наблюдать друг за другом, сравнивая наш брак с заботой о драгоценной стае. По его формулировкам я поняла, что Лангу отводилась роль оберегать меня, а мне — следить за нашими будущими резвыми младенцами.

Клянусь кровью — дети. Когда-нибудь Ланг будет ждать, что я подарю ему наследников. Зная свою связь с Ханином и тот страх, который я испытывала за него каждый день, я не могла представить, что буду чувствовать тот же страх — или даже в разы сильнее — за собственную плоть и кровь.

Осознание накрывало меня волнами, пока всё это происходило вокруг. Ничто не казалось реальным. Я сама не казалась реальной. Как я могла стоять здесь — в нескольких шагах от Лангнатина, в нескольких минутах от завершения своей Судьбы?

После нескольких архаичных слов о святости этого нового союза жрец протянул нож. Эту часть я знала, и мне стало легче, когда я увидела, насколько скромным был нож. Длинная красная рукоять венчалась крошечным острым лезвием — длиной всего с последнюю фалангу моего большого пальца и едва шире.

Ланг взял нож и дрожащей рукой поднял его к моему лицу. Моё дыхание участилось, бусы у лица задрожали. Он ободряюще посмотрел на меня, не понимая, что мой страх был вовсе не из-за ножа и не из-за того, кто держал его, а из-за того, что он сделает, когда всё это закончится.

Просто, без всякого пафоса и торжественности, он приподнял нить с переносицы и перерезал её. Бусы рассыпались по полу, покатились и поскакали вниз по мраморным ступеням, исчезая под юбками и в щелях под деревянными скамьями. Уже некоторые из самых нетерпеливых зрителей тянулись, чтобы подобрать бусину — знак своего присутствия, который они вплетут в свою мебель или гобелены дома.

Ланг произнёс слова, прижимая лезвие ножа к центру своей ладони:

— Я вижу тебя.

Он уже видел меня без бус бесчисленное количество раз — и всё же эти слова проникли под кожу. Он протянул ко мне руку, и я, оглушённая, вложила в неё свою. Ланг быстро вдавил нож мне в ладонь и тут же отдёрнул.

Капли крови сложились в набухающую линию, и всё, что я видела, — это красный, размазывающийся между нашими ладонями, и красный же — в его тёплом, почти нежном выражении. Вот и всё.

Голова гудела, и тьма коснулась краёв моего зрения — нервы этого мгновения делали меня слабой.

— С этим вы становитесь одной кровью и запечатываете свой вечный союз. Пять точек встречают пять точек, — произнёс жрец, указывая на нас.

И хотя я знала последние движения, я замешкалась. Ланг поднял руку — и, под гул крови в ушах, я подняла свою навстречу. Наши кончики пальцев соприкоснулись — пять точек встретились с пятью, — пока капли крови стекали с наших запястий.

Эмоции Ланга едва не заставили меня разрыдаться, когда он смотрел на меня с такой редкой, почти святой нежностью.

— Я люблю тебя.

— Прости меня, — дрогнули мои губы.

И тогда я прижала ладонь к его ладони. Наша тёплая кровь смешалась, пока жрец произносил последние слова.

— Ваш союз запечатан. Да охватят ваши жизни многие грядущие эпохи.

Резкая, колющая боль пронзила мою руку — и затем всё моё тело вспыхнуло. Я горела изнутри, задыхаясь, когда жар когтями прошёлся по каждой вене. Спина выгнулась. Я рухнула на колени и зажмурилась, прикусив язык, чтобы не закричать.

Братья ничего не говорили об этом. Ни слова — о жгучей боли, клеймящей всё моё существо. Кто-то пытался поднять меня, но я не могла думать, не могла слышать слова, которые звучали вокруг. Было только горячее, всепоглощающее страдание.

А потом всё исчезло. И на его месте возникло что-то холодное — нечто, разливающееся по мне, как прикосновение прохладного металла к коже.

Я судорожно вдохнула, тело дёрнулось — и застыло.

Ощущение ушло. Я не могла сказать, прошли ли секунды или минуты.

Только то, что я моргнула — и первым, что я увидела, услышала, почувствовала, вдохнула и даже ощутила на вкус, был Ланг, склонившийся надо мной. Его лицо было так близко, что наши дыхания почти сливались в одно. Я читала его, как и прежде, пока он смотрел куда-то выше моих глаз, а потом поднял прядь моих волос.

Лунно-белых волос.

Брови Ланга сошлись, и его растерянность начала перетекать во что-то худшее. Страх — и тень предательства.

Не думая, не осознавая, что делаю, я оттолкнулась от него — и хлынула в его разум покоем и успокоением. Это был отчаянный поступок. Я не могла позволить всему развалиться. Всё в порядке. Бояться нечего.

Он моргнул, и его брови разошлись.

Он помог мне подняться, на его лице застыло умиротворённое выражение.

Это сработало. Я тяжело выдохнула, свободная рука дрожала, как лист.

Я это сделала, осознала я — с облегчением и удивлением. Я каким-то образом заставила его перестать волноваться, протолкнув в него свои чувства. Свадьба была завершена, я изменилась, и впереди было слишком много вопросов. Вопросов, от которых мне хотелось бежать. Вопросов, к которым мне нужно было подготовиться. Он заслуживал правды — но не сейчас. Не здесь.

Впервые с тех пор, как бусы упали, я признала присутствие собрания. Сердце метнулось, лицо наверняка выдавало мой чистый ужас. Кто-то стоял, кто-то сидел — растерянные, неуверенные. Все ждали сигнала, чтобы понять, как им себя вести. Но одна пара жёлтых глаз притянула мой взгляд сильнее остальных — как зов сирены. Я не стала говорить, что Дериналлис выглядела потрясённой — она давно отучилась от этого. Потому её ярость ничто не затмевало, и ничто не защищало меня от страха перед ней. Пока барды спорили, может ли взгляд убивать, Дериналлис воплощала это в жизнь.

Я наклонилась и прошептала Лангу на ухо:

— Пожалуйста, освободи моего дракона.

Под покоем, что тёк между нами, вспыхнуло что-то ещё. Боль и растерянность. Мне так жаль, подумала я. Я знала, Ланг не может понять, но времени объяснять не было, и я не могла позволить им забрать Ханиндреда. Я сжала его руку и протолкнула в него принятие. Снова манипулируя им, делая то единственное, что все всегда делали с ним.

Ланг посмотрел на моего теперь уже свёкра.

Браксторн стоял, его лицо было полностью искажено ужасом, а сапфировые глаза встретились с моими с откровенной ненавистью — хоть и менее пугающей, чем у его сестры. Он выглядел так, будто вот-вот призовёт Калламонта обрушиться нам на головы.

— Отец, у тебя есть ключ от ошейника этого зверя?

Браксторн напрягся, его лицо покраснело, когда все взгляды в зале обратились на него. Он метнул в нашу сторону последний взгляд, полный ярости, а затем с выверенной точностью смягчил выражение лица.

— Разумеется. Успокойтесь, все. Мы сочли за лучшее скрыть её истинную природу до этого момента. Дочь Ивенфолда станет великим приобретением для моего правления.

Я выдавила улыбку. Значит, вот как он решил разыграть это — будто знал всё с самого начала. Это спасало его от неловкости, и мне повезло, что он не решил обезглавить меня на месте.

Я крепко держала одну руку в руке Ланга, удерживая его спокойным, пока Браксторн подходил к помосту. Это было всё, что я могла сделать. Ланг протянул вторую руку, когда отец вложил в неё ключ, прижимая его так сильно, что рана снова раскрылась, и свежая кровь собралась в его ладони.

Взгляд, которым Браксторн одарил меня, был не просто убийственным.