"Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ), стр. 687
А как там первый «Моран»? Взгляд есаула заметался по небесам в поисках другого аэроплана. И его не было!
— Где он? — крикнул он, не желая верить, что такой герой уже погиб.
— В облаках! — замерший рядом солдат поднял руку, одновременно указывая в небеса и изо всех сжимая кулак.
Ткачев неожиданно понял, что вся площадь замерла, пытаясь понять, что же будет дальше. Они еще надеялись, а вот Вячеслав Матвеевич знал, что все уже кончено… Облака — это смерть. В девяти случаях из десяти ты теряешься сначала сам, потом теряешь угол атаки, воздух срывается с крыла и все. Единственный шанс, если человек со стальными нервами, это нырнуть и вынырнуть. Быстро, резко, почти по прямой, чтобы не дать темноте себя обмануть.
Вот только «Фоккер» оказался слишком хорош: он задрал нос, набирая высоту и замедляясь, чтобы перехватить русского пилота, даже если тому повезет… Хитрый, умный, очень опасный враг, который решил прикончить убийцу дирижабля во что бы то ни стало. И прикончит! Ткачев прокручивал в голове сотни вариантов, что можно было бы попытаться сделать, и не видел выхода.
А потом небо снова вспыхнуло. Огненный след, словно кисть неряшливого художника, прочертила облака изнутри.
— Взорвался!
— Взорвался братец!
В толпе раздались тревожные крики, но сердце Ткачева, наоборот, забилось быстрее. Вот же он, выход! Почему-то вспомнился Крылов с его любовью к формулам, физике и математике. Он бы обязательно вспомнил что-то подходящее: мол, неважно, что человеку непонятно, где верх и где низ, бомба плевать хотела на это незнание. Небольшой стартовый импульс от руки человека, от скорости самолета, но потом она все равно полетит к земле. И если ее поджечь, то даже в хаосе облаков можно будет сориентироваться.
Ткачев затаил дыхание.
Пилот «Фоккера» тоже все понял, ускорился, но теперь исход боя зависел не от него.
Мгновение, еще одно, а потом в сотне метров левее, там, где его совершенно никто не ждал, из плотной облачной завесы вырвался «Моран». Фактически за спиной у своего врага… Если бы у них уже были на вооружении пулеметы, то все и вовсе могло закончиться разгромом. Но так тоже вышло неплохо. «Моран», словно издеваясь, дал широкий круг и начал медленно спускаться в сторону аэродрома.
Вторая «Пуля», осознав, что дирижабли, увы, уже не догнать, легла на крыло за ним следом. «Фоккеры» дали несколько бессильных очередей им вслед, а потом тоже развернулись. Только в свою сторону. Бой закончился. Ткачев обвел взглядом подсвеченный пожарами Вильно. Немцы устроили панику, сожгли им немало припасов, но они зато подбили дирижабль и аэроплан. Если это была и не победа, то точно ничья.
— Ура!
— Победа!
— Драпают гады!
— Не защитил их крест!
— Какие же наши пилоты молодцы!
Люди на вокзале и площади в отличие от Ткачева даже не думали сомневаться. Враг понес потери и бежал, поле боя осталось за русскими аэропланами, а значит, они точно победили, и эта победа придавала смысл всем остальным потерям. Потери… Ткачев тряхнул головой, сосредотачиваясь на главном. Пожары-то еще продолжались, сотням людей наверняка была нужна медицинская помощь, а рядом, как назло, не было никого, кто был бы готов отдавать приказы.
Что ж, тогда у него не было выбора.
— Вы! — есаул быстрым шагом подошел к замершему на краю платформы патрулю. — Мне нужна будет ваша помощь!
— Ваше высокоблагородие, что прикажете? — незнакомый ефрейтор мог бы и отказать чужому офицеру, но он тоже хотел помочь.
— Нужно организовать добровольцев, — план в голове Ткачева начал складываться, как это бывало при подготовке вылета. — И срочно найдите мне начальника станции или коменданта, нам потребуются носилки, лекарства, лопаты и прочий инвентарь из его припасов.
— Герман Кириллович сейчас на приеме в городе…
— Тогда ломайте замки, — после увиденного в небе Ткачев даже не думал сомневаться. — Поможем людям, а я, если что, отвечу.
— Есть…
Солдаты вытянулись, и дело медленно, но верно закипело.
Щурюсь, веду самолет к земле, думаю… Где примерно находится аэродром, я помнил, но вот как именно я буду в темноте искать взлетную полосу и сажать самолет — я что-то заранее совсем не подумал. Сколько кругов придется сделать, пока все разгляжу? А как в этом тягучем сумраке рассчитать высоту? Или еще вопрос: а были ли рядом какие-то церкви или башни? И ведь если бы своим ходом добирался до аэродрома, точно бы запомнил, а на машине, как ехал — почти ничего и не видел.
Неожиданно внизу начали вспыхивать желто-красные точки. Через мгновение пришло осознание — костры. Их зажгли на аэродроме, чтобы подсветить взлетную полосу. И она оказалась почти на километр левее, чем я ожидал. Поправил траекторию, на это ушла пара минут, и за это время к прямой линии добавилась еще и горизонтальная черта. Этакая буква «Г» с отсечкой, за которой можно касаться земли.
Даже так посадить самолет было непросто, но теперь я не сомневался, что справлюсь. Я зашел на взлетную полосу, зажал прерыватель. Пока есть шанс, что придется идти на второй круг — только так. От пламени костров казалось, что воздух дрожит, но в то же время граница между светом и тьмой тоже помогала ориентироваться… Справа мелькнули искры, и я тут же задрал нос, окончательно выключая двигатель и выравнивая «Пулю» для посадки на три точки. Последнее мгновение неизвестности — и плавное касание.
Меня даже не тряхнуло, а самолет уже катил по утоптанной грунтовке, впереди навстречу мне и еще одному пилоту, успевшему сегодня подняться в небо, бежали люди. Механики, готовившие нас к вылету, фельдшеры, не знавшие до последнего, будет ли их ждать сегодня работа, несколько пилотов, приехавших слишком поздно, чтобы помочь нам.
«Пуля» замедлилась, и я увидел, как на втором самолете поднимается и машет мне Казаков. Ха! Кто бы сомневался, что именно он окажется достаточно рисковым, чтобы тоже подняться в небо. И умным. Уже после побега из облаков я разглядел, что именно он устроил и как заманил врага под огонь наземных орудий.
— Александр Александрович! — стоило «Пуле» замереть, как я тоже поднялся на ноги. Покачивало. — Ну, вы и даете! Как только не побоялись, что вас тоже зацепит!
Я даже представить не мог, какие нужны нервы для подобного маневра. Между самолетами ведь была всего пара сотен метров — один шальной снаряд, и вниз мог отправиться уже сам Казаков.
— Ха! — штабс-ротмистр даже покрутил ус. А что, приятно же, когда ты делаешь чудо и есть кому понять, насколько оно невероятно. — Это знакомые Вячеслава Матвеевича, они раньше вместе служили, и мы уже не первый день этот маневр тренируем.
— И все равно невероятно!
— Что невероятно, так это то, как вы подожгли тот «Цеппелин»! Хотя с ним еще ладно — тут только храбрость нужна. Но как вы догадались за огненной бомбой в облака полететь? Вот где храбрость!
— Да, если бы я летел вверх тормашками, а она после броска упала бы прямо на меня, было бы неудобно, — я хохотнул. Сейчас это на самом деле казалось уже смешным.
— Ах-ха-ха! — тоже зашелся смехом Казаков. — Точно неудобно!
Именно таких нас и окружили — смеющихся, живых, благодарных за то, что сегодня мы были в небе не одни. А потом нас принялась нагонять реальность… Сначала в виде поздравлений механиков и почти незаметной в общем потоке фразы, что как же хорошо, что все самолеты вернулись целыми. Потом были похвалы пилотов и такие же еле заметные укоры в том, что неприлично вот так раздавать приказы в чужом авиаотряде.
И чем дальше, чем сильнее тускнели воспоминания о чуде, тем больше становилось неприятных вопросов. Как оказалось, у меня была просто царапина, а вот Казакова все-таки немного зацепило, и, когда медики его увели, на меня сразу же налетел только что прибывший полковник с выпученными рыбьими глазами. Потребовал садиться и прямо сейчас писать объяснительные по всем моим самоуправным действиям.
Почти одновременно прибыли жандармы и адъютант генерала Сиверса: последний и вовсе потребовал моего ареста за угон ценного имущества и угрозы жизни солдату императорской армии во время исполнения его обязанностей. Кажется, водитель немного дополнил обстоятельства нашей встречи. Пришлось вместо отдыха писать бумажки еще и для них. Писать-писать-писать. Самое обидное, я же еще так и не разобрался в местной орфографии. А попытка добавить «ер» в твердые окончания да замена «е» на «ять», кажется, не сильно добавляли мне грамотности.