"Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ), стр. 432
— Выйду, Петр Иванович! — отозвался Данила к большому неудовольствию Никиты.
Риск большой, а если старший Захарьин проиграет — придется нам восвояси возвращаться, ибо сам Господь свое слово скажет. Последствия этого спрогнозировать не берусь. Но суть по Никитиной гримасе ясна: ничего хорошего.
— Иду. А вы — слышите⁈ — повысил Шуйский голос до максимума, обращаясь к своим. — По Божьему суду, не по произволу сегодня решится все! Ежели не на моей стороне сегодня Господь окажется, Захарьиным не перечить, а те, кого Грек забрать решит, с ним идите покорно, да служите ему так же, как мне служили! А теперь молитесь за меня!
Много свидетелей, и те уважаемые люди, чьи дворы неподалеку от Шуйского, это обязательно услышат. Если здесь «по Божьему суду», не «по произволу», то почему мне до сих пор так тяжко на душе? Спасибо за то, что ты такой маскулинный мужик, Петр Иванович. Слово даю — о малых твоих как о своих позабочусь.
Пока Шуйский спускался и выходил на площадь перед воротами, в образованный взявшимися за щиты дружинниками круг, я думал о том, что где-то здесь, похоже, и имеется разница между тем, как сейчас Русь работает, и тем, во что она превратится во времена Опричнины. Охреневшие от свалившейся в руки власти и потерявшие берега от рек крови простолюдины, которыми разочарованный в боярах Государь себя окружит, так церемониться не будут. Одно право на Руси при них останется — право сильного, и Божьих судов уже не будет: только подлые силовые операции под покровом ночи. И если я увижу, что Русь скатывается в кровавый хаос… Не знаю как, но с Божьей помощью как-нибудь это предотвращу. Вот эта имитация справедливости, свидетелем которой я стал, это — максимум, который выдержит моя совесть.
Сняв мешающие меха и смешные шапки, оставшись в кафтанах с закатанными для удобства рукавами, главы древних, могущественных родов встали в боевые стойки с мечами наголо и начали аккуратно сходиться. Дружинники и люди со стен и из проема оставшихся открытыми ворот крестились, молились, но не смели нарушить тишины.
Бились долго — Шуйский, как и во время недавнего диалога, предпочитал обороняться, а Даниле приходилось наступать. Смертоносная сталь с воем разрубала воздух, со стоном вгрызалась друг в дружку, выбивала искры пришедшимися вскользь касаниями… Пять минут, десять — оба поединщика раскраснелись, вспотели и тяжело дышали, но благодаря опыту и сохраненным даже в эти немалые годы силам движения их нисколько не замедлились. Удар, подшаг, смещение, финт… Высокий, очень высокий уровень мастерства, и я бы в честной схватке с любым из них не протянул бы и минуты.
На шестнадцатой минуте поединка Шуйский не успел, и Данилин меч прочертил на его левом бедре кровавую полосу. Поединок на этом можно было бы заканчивать — теперь Петр будет слабеть с каждой секундой и сильно потеряет в подвижности.
Шуйский понимал это не хуже меня, поэтому резко сменил рисунок боя, бросившись в нападение. Слишком высока ставка — не за одну свою жизнь Петр здесь рубится, а за весь свой род. Данила такого не ждал, и расплатился за это тремя отрубленными пальцами левой руки, начиная с мизинца. Увы для Петра Ивановича — это стоило ему последних сил, и буквально следующий же финт Данилы закончился вошедшим в живот Шуйского мечом.
Харкнув кровью, Петр Иванович рухнул на колени. Данила здоровой рукой вырвал меч и посмотрел еще живому Шуйскому в глаза:
— Честь по чести.
— Делай что должен, Данила, — прошептал тот, сопровождая каждое слово ручейком крови изо рта.
Меч Захарьина свистнул, и голова Рюриковича покатилась по вытоптанной до земли, покрытой кровью обоих поединщиков, площади, а я подумал о том, сколько катящихся голов мне придется увидеть в этой жизни.
— Чего рот разинул, дело делай! — прикрикнул победитель на младшего брата и протянул кровоточащую руку подбежавшим с тряпицами и «фуфыриками» лекарям.
В мои времена пришили бы так, будто ничего и не было, а здесь Даниле придется благодарить Господа за то, что правая, «рабочая» рука не пострадала.
В поместье тем временем поднималась суета. Завыли бабы, на стенах и в проеме ворот появились прогалины — те Шуйские, чью жизнь не смог отстоять глава рода, поспешили укрыться в тереме, чтобы продать свою жизнь подороже, что и следовало в принципе ожидать от загнанных в угол людей.
— Смотри, Гелий, — оттолкнув лекаря, Данила показал мне остаток руки. — Подтверждение правды твоей. Федор, — указал на остатки мизинца. — И еще двоих из тех, кто под нож пойти должен был забирай. Слышал, Никита?
— Слышал, Данила, — ответил тот и принялся командовать. — В поместье заходим, баб не трогаем, в кучку собираем, потом разберемся. Мужиков — убить, юношей — тож в кучку. Младенцев не трогать. Слуг, ежели оружия в руках нет, отпустить. С Богом!
Мужики перекрестились и потопали к воротам. Пошел за ними и я, чувствуя, как на плечи давит тяжеленный груз. Вот соберут подростков в кучку, я оттуда Федора заберу, потом выберу еще двоих, а остальные… Что за ужасный день? А он ведь едва за середину перевалил…
Плачущих, визжащих и молящихся женщин не без рукоприкладства и облапывания оттесняли в левую, «хозяйственную» часть двора с сараюшками и навесами. Потерянные, плачущие — а как не плакать, если с младенчества вот здесь, при Шуйских жил, и тем гордился? — слуги понуро бродили по наполнившемуся чужаками двору, не зная, что им теперь делать и куда идти.
Федора во дворе не было — вместе с другими половозрелыми Шуйскими мужского пола закрылся в тереме. Минут через десять во дворе установился относительный порядок, и дружина во главе с Никитой и унылым настолько, что хоть вой, мной, окружила последний оплот Шуйских.
— По воле Петра Ивановича Федора и еще двоих юношей себе заберу! — прокричал я, надеясь, что там, в тереме, выберут кому жить, а кому умереть, сами. — За них Господь три перста у Данилы Захарьина забрал! За них кровью плачено!
— Нет уж, Грек! — раздалось из окошка (новомодного, большого и застекленного, сейчас открытого). — Предателей среди Шуйских нет! Только суньтесь, так по зубам надоем!
— Дурачок! — ответил я. — Кто к вам соваться-то будет? Сейчас красного петуха пустим, и дело с концом! Ты сам подумай — что лучше, если древний род Рюриковичей совсем угаснет, или росток его в слободе моей расти станет?
— Ты, Грек, с Царьграда к нам на Русь пришел. У вас там налог кровью платят, а на Руси такого обычая нет! Янычаров из родичей наших тебе не видать!
— Такие вот они, Шуйские, — развел на меня руками Никита. — Вишь — не хотят? Факелы сюда! — отдал приказ дружине.
— Зачем говоришь, коль не знаешь? — продолжил я переговоры. — Янычаров с младенчества пестуют, а я юношей спасти хочу! Великая потеря для Руси будет, ежели угаснет род ваш! Я фамилии менять у Федора и иных просить не стану. Шуйские они были, есть и будут! Ежели месть вынашивать да ненависть пестовать не станут, при мне большими людьми станут, и роду Шуйских величие былое вернут! Неужто в огне словно щепки сгореть лучше?
Собеседник думал добрых минут пять, и я уже внутренне смирился с тем, что придется мне уйти ни с чем.
— Выйдут сейчас, — буркнуло «окно». — Только — слыш, Грек? — мы с того света за своими приглядим. Ежели обманешь — в Аду тебе гореть!
— Петру слово давал, и перед Господом за то ответ держать буду, не перед тобой! — ответил я.
Правильно ответил, как положено.
Дверь на площадке третьего этажа открылась, и по лестнице, глядя под ноги, на дрожащих ногах, начали спускаться трое подростков, среди которых Федор был самым старшим. Сегодня кончилось их детство, и мне придется сильно постараться, чтобы после такого они смогли вырасти нормальными людьми, а не одержимыми жаждой местью «спящими агентами».
— Щас спустятся, забираем их и уходим, — велел я Тимофею. — Поручи кому-нибудь мастеровых найти да в Мытищи сопроводить. И девок молодых с младенцами. И чтоб не перемерли в пути бабок-нянек каких из слуг им подберите. Да и вообще слуг, кто в Слободе и при трофеях моих живых жить захочет, тож бери.