Петербургский врач 4 (СИ), стр. 7

— Если отправлять закрытыми письмами, по семь копеек за лот, конечно, разоримся, — продолжил Беликов. — А разоряться нам не надо. Отправим бандеролью как печатное произведение. Свернутый лист под бумажной лентой с пометкой «Печатное», два копейки за штуку. Почтальон может заглянуть и убедиться, что внутри нет личной переписки, но нам и не нужна переписка. Нам нужно, чтобы люди получили циркуляр.

— Десять рублей на марки, — подсчитал я.

— Верно. Плюс бумага, конверты, итого рублей двенадцать-тринадцать. Но эти деньги надо откуда-то взять. — Беликов встал. — Идемте к Баранову.

Тот оказался в своем кабинете. Встретил нас с показной радостью, но тут же надул щеки, показывая свою серьезность.

Беликов кратко изложил дело. Решение комиссии, необходимость рассылки, сумма расходов.

Баранов выслушал с видом глубокого сочувствия. Он даже наклонил голову набок и несколько раз кивнул.

— Прекрасное начинание, Александр Павлович. Замечательное. Я всей душой сочувствую. Наука, просвещение, земская медицина, все это в высшей степени достойно.

Он раскрыл перед собой толстую бухгалтерскую книгу и провел пальцем по колонке цифр.

— Однако, — и голос его стал скорбным, — в утвержденной смете лечебницы на текущий год такой статьи расходов не предусмотрено. Почтовая рассылка научных материалов не входит ни в содержание, ни в хозяйственные нужды, ни в расходы на медикаменты. Я бы рад, голубчик, ей-богу, рад, но где я эти деньги проведу? По какой статье? Ревизор спросит, а я что ему скажу?

Он развел руками с видом человека, который отдал бы последнюю рубашку, если бы только мог.

Но увы. Злодейка-судьба распорядилась так, что рубашка должна остаться у ее хозяина.

— Двенадцать рублей, Николай Петрович, — сухо сказал Беликов. — Не двенадцать тысяч.

— Знаю, знаю. Сумма невелика. Но порядок есть порядок, Александр Павлович. Сегодня двенадцать рублей на почту, завтра пятнадцать на книги, послезавтра двадцать на что-нибудь еще. Где грань? Да и вообще, я обязан следовать смете.

Притворная скорбь на лице Баранова была безупречной. Почти профессиональной. Будто он наверняка репетировал это выражение годами.

Беликов молча смотрел на него секунды три, потом встал.

— Благодарю вас, Николай Петрович. Мы отправим за свой счет.

— Ах, Александр Павлович, мне право неловко…

— Ничего, — Беликов уже шел к двери. — Доброго дня.

В коридоре он сказал негромко:

— Ожидаемо. Но что поделаешь.

Мы отправились в приемную.

Там стоял больничный гектограф, и он был нам сейчас как нельзя кстати. Аппарат представлял собой жестяной ящик размером с небольшой чемодан, наполненный застывшим желатиновым составом. Поверхность состава была гладкой, чуть липкой на ощупь, желтовато-серого цвета. Принцип работы прост: на специальную бумагу пишут текст чернилами на основе анилинового красителя, затем лист прижимают к желатину лицевой стороной. Чернила впитываются в желатиновую массу. После этого на поверхность последовательно кладут чистые листы, прижимают и снимают. Каждый лист забирает часть красителя. Первые копии яркие, почти как оригинал. К двадцатой-тридцатой бледнеют, но остаются читаемыми. Дальше текст расплывается и приходится начинать заново.

Беликов ковырнул желатин пальцем.

— Давно не использовали, но вроде живой. Годится. Теперь пишем текст.

Сели составлять текст циркуляра. Веденский настаивал на подробном описании техники. Беликов смотрел на это скептически.

— Борис Михайлович, это не статья. Это извещение. Земский врач получит лист бумаги, прочтет за две минуты и либо заинтересуется, либо выбросит. Нам нужно, чтобы заинтересовался. А длинные подробности могут оттолкнуть.

В итоге уместились на двух листах. Описание метода, ссылка на статью Веденского в «Русском враче» с указанием будущего номера (вот тут риск, вдруг что-то случится, и не напечатают), схематический чертеж трубки, адрес лечебницы для запросов.

Затем я, как обладатель лучшего среди всех почерка (да, не повезло), переписал текст начисто анилиновыми чернилами. Буквы выводил крупно, четко, без завитушек. Каждая буква должна была пережить тридцать оттисков и остаться читаемой.

Положил лист на желатин лицом вниз. Прижал ладонями. Подержал, снял. На желатиновой поверхности остался зеркальный отпечаток текста, фиолетовый, четкий. Кстати, не так плохо. Думал, будет хуже.

Следующая копия. Чистый лист на желатин, разгладил, прижал, снял. Текст перешел на бумагу, яркий, ровный. Вторая. Третья. К десятой копии движения стали механическими: лист, нажим, снятие. Веденский забирал готовые оттиски и раскладывал на подоконнике для просушки. Потом мы с ним поменялись.

После двадцатой копии текст начал бледнеть. После двадцать пятой Беликов остановил меня.

— Наверное хватит с этой матрицы. Дальше будет нечитаемо. Вадим Александрович, пишите новый оригинал, деваться некуда.

Переписал. Снова положил на желатин, предварительно стерев старый оттиск мокрой губкой. Подождал, пока поверхность подсохнет. Новая матрица, новые двадцать пять копий.

К обеду руки были фиолетовые по локоть (преувеличиваю, но тем не менее). Анилиновые чернила впитывались в кожу и отмывались с трудом. Веденский, помогавший раскладывать листы, выглядел не лучше. Лебедев заглянул, увидел нас и хмыкнул:

— Как черти из преисподней.

— Идите, — засмеялся Беликов. — Не помогаете — не мешайте. И вообще, у чертей в аду наверняка нет канцелярской работы.

Беликов заверял готовые копии. Ставил подпись и прикладывал больничную печать к каждому листу.

— Кстати, — сказал он, не отрываясь от работы. — Трубки. Нам нужны трубки. Как только статья выйдет, к нам начнут обращаться. Врачи захотят увидеть инструмент. А у нас их несколько штук, и они все нужны нам.

Он велел вызвать Тимофея.

Слесарь явился через пять минут. Трезвый, подтянутый, чистый. После моего «мистического» внушения в подвале Тимофей не пил уже вторую неделю. Руки не дрожали, глаза ясные. Он стоял перед Беликовым навытяжку, как солдат перед офицером.

— Тимофей, — сказал Беликов, — мне нужно, чтобы ты сделал дыхательные трубки. По тому же образцу, что делал раньше. Помнишь?

— Как не помнить, Александр Палыч. Резиновая, с загогулиной и щитком.

— Именно. Мне нужно по меньшей мере десять штук. Лучше двенадцать. Сделаешь?

Тимофей почесал затылок.

— Резина нужна хорошая. Такая в скобяной лавке не лежит. Лучше купить у Гольдштейна на Литейном, у него в мастерской этого добра навалом. Щитки можно тоже резины. Сделаю, Александр Палыч. За день управлюсь, если материал достану завтра с утра.

— Вот тебе три рубля. — Беликов достал из кармана деньги. — Купи материала с запасом. Расход запиши и принеси мне чек или расписку.

— Понял. — Тимофей спрятал деньги и повернулся уходить.

— Тимофей.

— Да, Александр Палыч?

— Качество. Каждая трубка должна быть одинаковой. По форме, по размеру, по толщине стенок. Не на глаз, а по мерке. Снимай размеры линейкой.

— Сделаю, Александр Палыч. Не сомневайтесь.

Тимофей ушел. Беликов посмотрел ему вслед.

— Удивительно, — засмеялся он. — Неделю назад он вваливался сюда с белой горячкой, а сейчас… Вадим Александрович, что вы с ним сделали тогда, в подвале?

— Гипнотическое внушение по методу Бехтерева, — ответил я. — С некоторыми модификациями.

— С какими именно модификациями?

— С театральными. С мистическими!

Беликов покачал головой и вернулся к печати.

Копии сохли на подоконнике, на стульях, на краю стола. Кабинет выглядел как типография после аварии. Фиолетовые листы были повсюду. Запах анилиновых чернил стоял густой и резкий.

Лебедев заглянул в дверь, увидел этот хаос.

— Господа, мой вам совет, переносите часть бумаг в другое помещение.

— Заходите, Николай Сергеевич, — сказал Беликов. — Мы почти закончили на сегодня.

Лебедев сел за свой стол. Взял одну из готовых копий, прочитал.