Петербургский врач 4 (СИ), стр. 68

Загадывать желание на падучую звезду я все-таки не стал. Глупости, сказал я и уснул.

…Утром мы выехали втроем. Беликов в лучшем своем сюртуке, при часах с цепочкой, выбрит до синевы. Веденский нервно поправлял рукава. Я, как самый крепкий, нес деревянный ящик, в котором лежали наши сокровища: дыхательная трубка, мешок и тренажер, тот самый запасной комплект, что собрал и семнадцать с половиной раз проверил Шварц.

Особняк принца стоял у воды, тяжелый, серого камня, с чугунными воротами и швейцаром в ливрее. Нас ждали. Молодой адъютант в до ужаса безупречном мундире встретил в вестибюле, проверил по записи, повел наверх. Мраморная лестница, ковры, портреты в золоченых рамах. Веденский шел и озирался, как в музее. Я смотрел прямо перед собой и держал ящик крепче.

В приемной нас усадили и велели ждать.

Ждали долго. Минут сорок. За высокими дверями то стояла тишина, то слышались голоса, один резкий и громкий, другие тихие, заискивающие. Кого-то распекали. Беликов сидел прямо, сложив руки на коленях. Веденский ерзал. Я разглядывал лепнину на потолке и старался не думать, что в ящике у меня самодельная, в сущности, штуковина из вулканизированной резины и латуни, которую сейчас будут рассматривать как государственное дело.

Наконец двери распахнулись. Из приемной, пятясь и кланяясь, выскочил какой-то полковник, красный как рак. Адъютант кивнул нам.

— Прошу. Его высочество вас примет.

Кабинет был огромен. Два окна на набережную, тяжелый стол, карты на стенах, шкафы с книгами и какими-то приборами под стеклом. За столом стоял сам принц.

Высокий, грузный, с крупным лицом и седыми бакенбардами. Глаза навыкате, под ними мешки. Мундир расстегнут на верхнюю пуговицу. Он не сел и нам сесть не предложил, мерил кабинет шагами, заложив руки за спину. Видно было, что предыдущий разговор его не порадовал.

— Беликов? — бросил он, не поворачиваясь. — Городская лечебница на Тверской?

— Так точно, ваше высочество, — Беликов поклонился. — Старший врач Беликов. Со мной ординатор Веденский и… мой сотрудник Дмитриев.

— Сотрудник. — Принц обернулся, оглядел нас всех разом, задержался на ящике в моих руках. — Адъютант доложил, у вас какой-то прибор для дыхания. Для армии. Что там у вас? Показывайте, только живо. У меня сегодня с утра половина Петербурга в просителях, и все умные, все радетели за общее дело.

Мы поставили ящик на стол. Я открыл его, достал мешок, трубку и тренажер, разложил.

— Ваше высочество, — начал Беликов, — суть в следующем. На войне в полевых лазаретах раненым дают наркоз хлороформом. Часты передозировки, у больного на столе останавливается дыхание. Была придумана специальная трубка. Но с ней спаситель быстро выбивается из сил. Но вот это устройство заменяет его легкие.

Принц подошел, взял мешок в руки. Помял. Темно-красная резина упруго подалась и распрямилась.

— И как же это работает?

Тут заговорил я, потому что объяснять железо проще тому, кто его придумал.

— Врач сжимает мешок рукой, ваше высочество. Воздух через трубку идет в легкие пациента. Отпускает, мешок сам набирает воздух. Не нужно дышать в больного. Один человек может работать очень долго. Вот здесь латунный клапан. Если сжать слишком сильно, он стравит лишнее со свистом, чтобы не порвать легкие.

Принц нажал на мешок. Клапан свистнул. Принц хмыкнул, повертел трубку, поднес к окну, поглядел на свет. Потом положил все обратно на стол и скривился.

— Как у вас тут все просто. — сказал он с мрачной насмешкой. — На бумаге всегда гладко. Сжал, отпустил, спас. Дунул в трубочку, и солдат снова жив. А вы лазарет полевой видели? Грязь, кровь, гной, мухи. Вот эта ваша резиновая груша через два дня в такой грязи во что превратится? Она забьется, слипнется внутри. Клапан грязью засорит, и перестанет он свистеть. Хлам это будет, а не прибор. Понадеетесь на него, а он подведет, и помрет ваш солдат не от хлороформа, а от вашей фитюльки. Ненадежная штука.

Беликов слегка побледнел. Веденский смотрел в пол. По всем правилам сейчас полагалось согласиться, поблагодарить за науку и откланяться.

Я согласиться не мог. Потому что принц был неправ, а молчать, когда дело валят на ровном месте, я не умею.

— Позвольте возразить, ваше высочество.

В кабинете стало тихо. Беликов чуть слышно втянул воздух. Принц медленно повернулся ко мне, поднял бровь.

— Попробуйте!

— Я хочу возразить не вам, а сомнению. — Я взял мешок со стола. — Вы правы, в полевых условиях грязь губит любой прибор. Но именно поэтому здесь нет ничего лишнего. Резина моется. Окунул в карболовый раствор, протер, и снова чист. Внутри ему слипаться нечем, там воздух. Трубка разборная, кипятится. Клапан, — я отвинтил латунный цилиндр и положил перед принцем, — снимается в три оборота, разбирается, продувается и ставится назад. На это уходит минута. А чтобы фельдшер не понадеялся вслепую на клапан, который и впрямь может засориться, к мешку идет вот это.

Я придвинул тренажер, жестяной бидон со стеклянной трубкой и водяным манометром.

— Тренажер. На нем фельдшер учится сжимать мешок с верным усилием, не доводя до клапана вовсе. Красная черта на сорока сантиметрах водяного столба. Жмешь так, чтобы вода до черты не доходила. Научился, и клапан тебе уже почти не нужен, он только страховка. Прибор простой нарочно, ваше высочество. Чем меньше в нем хитрого, тем меньше ломаться. Сложную машину грязь убьет, вы совершенно правы. А эту нет.

Принц молчал. Смотрел на меня тяжело, исподлобья. Беликов за моей спиной, кажется, перестал дышать вовсе. Я ждал, что сейчас грянет гром.

Но принц вдруг взял клапан, повертел в толстых пальцах, отвинтил кольцо, заглянул внутрь, навинтил обратно. Хмыкнул.

— Минута, говорите.

— Минута, ваше высочество. Меньше.

— Хм. — Он положил клапан. Прошелся по кабинету. Остановился. — А вы дерзкий. Мне тут полковники да генералы в рот заглядывают, поддакивают, лишь бы поскорее выйти, а вы спорите, да еще так уверенно. — Он прищурился. — Вы давно врачуете?

Вопрос упал в тишину, и я почувствовал, как Беликов еще больше напрягся за спиной.

Соврать было легко. Сказать «несколько лет», и все. Но мало ли что. Вдруг наведет справки, и тогда конец всему. Так что резать так резать.

— Я не врач, ваше высочество.

Принц замер.

— Как это не врач⁈

— Диплома у меня нет. Я очень люблю медицину, занимаюсь ею всю сознательную жизнь, читаю, практикую под началом доктора Беликова. Но официально я не врач. И прибор этот, и трубку придумал не доктор. Придумал человек без диплома.

В кабинете повисла такая тишина, что слышно было, как тикают часы на каминной полке. Веденский, по-моему, готов был провалиться сквозь паркет. Беликов стоял прямо, но костяшки сжатых кулаков побелели.

Принц подошел ближе. Смотрел на меня в упор, глаза навыкате, в лице ни тени прежней насмешки.

— Почему у вас нет диплома? Вы что, неуч? Гимназию не кончили? Из академии выгнали за буйство?

— Хуже, ваше высочество. У меня в полицейской карточке стоит отметка о неблагонадежности. С нею в академию не примут и диплома не выдадут. А поставили ее не за вину, а по доносу. По причине происков людей, которым я перешел дорогу. Я подавал прошение о снятии этой отметки, но мне отказали. Так что я лечу людей, придумываю приборы для армии и при этом числюсь подозрительным элементом.

Я замолчал. Все, сказал. Теперь либо выгонит, либо…

Принц отвернулся. Прошел к окну, отодвинул портьеру, поглядел сквозь стекло. Постоял так. Потом так резко обернулся, что я думал, заорет на нас.

Но нет.

— Неблагонадежный, — проговорил он с презрением. — Ненавижу это слово. Сколько дельных людей у нас сгнило под этим клеймом. Пока какой-нибудь жандармский писарь решает, кто благонадежен, а кто нет, японцы топят наш флот, а в лазаретах солдаты помирают.

Он подошел к столу, оперся на него обеими руками, навис над нашим мешком и трубкой. Помолчал. Потом поднял на меня глаза.