Петербургский врач 4 (СИ), стр. 55

Я сел за стол и потянулся к историям, но в этот момент в дверь заглянул Трофимов.

— Вадим Александрович, вас к телефону.

Опять! Татаринов что ли? Неужели хуже стало?

— Дмитриев.

— Вадим Александрович! — голос был густой, энергичный, с легким немецким акцентом. — Шварц беспокоит, с «Треугольника». Добрый день!

Отбой тревоге.

— Добрый день, Карл Генрихович. Слушаю вас.

— Партия готова. Пятьсот штук.

Я невольно выпрямился.

— Все пятьсот?

— Как договаривались. Вулканизированная резина, латунный щиток, два размера. Все по вашим чертежам. Можете приезжать смотреть.

Пятьсот дыхательных трубок. Готовых, промышленных, сделанных на настоящем заводе. Не кустарных поделок Тимофея, а заводская продукция. Пятьсот штук.

— Карл Генрихович, — сказал я, — мне нужно знать, как они будут продаваться. Через аптеки? Через склады хирургических инструментов? Люди спрашивают, врачи, фельдшеры, где можно достать трубку. Мне нужен адрес, куда их направлять.

— Этого пока я вам не скажу. Коммерческой стороной занимается Петр Шмидт, наш заведующий сбытом. Он с вами свяжется, вероятно, на днях. Прошу не беспокоиться, мы заинтересованы продавать не меньше, чем вы.

— Хорошо. Буду ждать.

— До свидания, Вадим Александрович. Удачи вам.

Я повесил трубку. Пятьсот штук. Начало.

Теперь главное, чтобы трубки добрались до тех, кому они нужны. До фельдшерских пунктов на фабриках, до земских врачей в уездах, до полковых лазаретов в Маньчжурии. А для этого нужно, чтобы люди знали, где их купить. Шмидт свяжется. Ладно. Подождем.

После обеда я отпросился у Беликова.

Извозчик довез до Кирочной быстро. Татаринов на этот раз выглядел бодрее, хотя оптимизма он и вчера не терял.

— Вадим Александрович! Проходите. Я вас ждал. Даже купил самый лучший чай… если меня не обманули. Мы, полицейские, знаете ли, такие доверчивые!

Рука тоже выглядела получше (как и весь Татаринов целиком, хаха). Краснота вокруг пореза спала, отек уменьшился. Экссудата не было. Края раны подсыхали, формировалась здоровая грануляционная ткань.

— Заживает, — сказал я, закладывая свежую порцию мази и накладывая чистую повязку. — Еще три-четыре дня, и перевязки можно прекратить. Рубец останется, но несильный.

— Фантастика, — Татаринов повертел забинтованной ладонью. — Знаете, наш лекарь уже предлагал мне йодоформную повязку и терпение на три недели. А тут день и почти зажило. Это все ваша плесень?

— Она самая. Но «почти зажило» — это вы преувеличиваете.

— Удивительная эпоха, Вадим Александрович. Плесень лечит, а лекари калечат. Почти что «адвокаты сажают, а полицейские отпускают». Символично.

Мы попили чаю. Я сидел в его кабинете, и снова, как в прошлый раз, подступало искушение. Рассказать про Николая и про Нелидова. Но нет.

Мы поговорили о мелочах. Татаринов рассказывал про какое-то дело с фальшивыми ассигнациями, которое его сейчас занимало. Подробностей не давал, конечно, но и общих слов хватало, чтобы понять масштаб. Я слушал, кивал, пил чай.

— Завтра приеду менять повязку, — сказал я в прихожей.

— Буду ждать!

…После очередной поездки с завязанными глазами к Николаю (там все было нормально, но пообщаться нам не дало присутствие врача, который упорно никуда не уходил), меня отвезли обратно. Все вроде нормально, хотя чувствовалась какая-то нервозность и коляска явно ехала кругами — на случай слежки, что ли? Вполне возможно.

Я поужинал у Графини, поговорил о чем-то с соседями и вышел на улицу.

Извозчика я брать не стал. Пошел пешком. Прогуляться, подумать.

Ключи лежали дома в ящике стола. Два ключа на стальном кольце. Один скорее всего от калитки, второй от следующей двери.

Нелидов. Барон Михаил Нелидов.

Особняк стоял в глубине участка, за чугунной оградой. Двухэтажный, с высокими окнами. Богатый дом. Не кричаще, не напоказ, но каждая деталь стоила денег. Кованые ворота с вензелем. Сад перед домом, голый уже в октябре, но ухоженный.

Я прошел мимо, не замедляя шага. На другой стороне улицы остановился у фонаря, будто прикуривая. Сигареты у меня не было, но со стороны и издалека жест выглядел естественно. Руки в карманах, воротник поднят. Прохожий, каких тысячи.

С парадного фасада окна были темные. Все до единого. Ни огонька, ни движения. Прислуга, может, на первом этаже, но ставни закрыты.

Я обошел квартал. Переулок за домом был узкий, немощеный, грязный. Здесь проходила хозяйственная сторона. Забор кирпичный, высокий, в рост, Добротно. Посередине забора калитка. Узкая, деревянная, обитая железом.

Черный ход.

Два ключа на кольце. Один от этой калитки. Скорее всего.

Я стоял в переулке и смотрел на калитку.

Отсюда, через забор, виднелась стеклянная крыша зимнего сада. Она примыкала к дому с тыльной стороны, занимая добрую треть двора. Стекло мутное, грязноватое снаружи, но сквозь него пробивался свет. Тусклый, желтоватый, как от керосиновой лампы. Зимний сад горел. В одиннадцать часов вечера, когда весь дом стоял темный, в зимнем саду кто-то был.

Нелидов? Сам? Или прислуга?

Прислуга не жжет свет в оранжерее на ночь глядя. Значит, хозяин. Сидит среди своих пальм и орхидей, или что у него там.

Забор высокий, но не запредельный. Можно подтянуться. Но что дальше?

Войти в сад и посмотреть, что он пишет. Николай говорил, что он может писать какие-то «научные труды», философию террора. В таком случае это да, доказательство. И если найти и прижать его людей, чтобы те дали показания, то можно узнать, и где брал взрывчатку, и как склонял (пусть не сам) Николая стать бомбистом. И даже узнать, не убил ли он действительно того человека, о котором говорил Николай.

Свет в зимнем саду горел неподвижно. Минуту. Две. Я стоял в темном переулке, и сырой ветер забирался за воротник.

Я развернулся и пошел обратно. Не оглядываясь.

Решения пока не было.

Глава 20

…Семенов дышал спокойно, дренаж булькал редко, раз в три-четыре минуты. Пузыри мелкие. Легкое расправлялось. Температура тридцать семь и два, что для свежей раны грудной клетки было почти подарком. Повязку вокруг трубки я поменял, края раны обработал. Жена Семенова сидела на табурете у кровати, маленькая, скуластая, с красными от недосыпа глазами. Я объяснил ей, что банку трогать нельзя, трубку не перегибать, если пузыри вдруг пойдут большие и частые, немедленно звать фельдшера или врача.

— А он поправится? — спросила она.

— Поправится.

Она кивнула. Не заплакала, не стала благодарить. Просто кивнула и снова повернулась к мужу. Вот и правильно.

В ординаторской Мохов заполнял журнал. Кулагин возился с инструментами в перевязочной. Обычное утро. Впрочем, для этой лечебницы «обычное утро» — понятие растяжимое.

Трофимов заглянул в дверь.

— Вадим Александрович, вас к телефону.

Опять. Я подумал, что Татаринов.

— Дмитриев.

— Вадим Александрович? — голос бодрый, уверенный, с характерной петербургской скороговоркой делового человека. — Шмидт, Петр Августович. Завод «Треугольник», заведующий сбытом. Карл Генрихович просил с вами связаться.

— Да, слушаю вас, Петр Августович.

— Партия ваших трубок, пятьсот штук, ушла целиком. Полностью.

Глаза у меня округлились.

— Как, целиком?

— Именно так. Товарищество «Штоль и Шмит» взяло триста штук, «Р. Кёлер и Ко» двести. Выкупили оптом в тот же день, как мы объявили. Ни одной штуки на складе не осталось. Теперь продают сами, через свои магазины. Мы, собственно, готовим вторую партию, но это займет несколько дней.

Триста плюс двести. Пятьсот трубок, которые я думал буду месяцами пристраивать по земским больницам и фельдшерским пунктам. Ушли за день. Оптом. Два крупнейших торговых дома хирургических инструментов в Петербурге.