Петербургский врач 4 (СИ), стр. 48

— Почему особенно я?

Беликов посмотрел на меня поверх очков.

— Потому что мало ли что.

Институт экспериментальной медицины располагался на Аптекарском острове, у Лопухинского сада. Мрачноватое здание с тяжелым фасадом, окна без занавесок. Привратник провел нас по длинному коридору, пахнувшему карболкой и чем-то еще, я даже не понял, чем, и открыл дверь в лабораторию физиологического отделения.

Помещение было огромным и казалось тесным одновременно. Высокий потолок, мрачное электричество, два ряда окон, забранных проволочной сеткой. Каменный пол, местами с пятнами, которые я предпочел не разглядывать. По стенам тянулись длинные деревянные столы, заваленные аппаратурой: кимографы с закопченными барабанами для записи, стеклянные манометры, резиновые трубки, пробирки, зажимы. На одном столе стоял громоздкий прибор для измерения давления крови, соединенный с системой трубок. На другом лежали хирургические инструменты, разложенные с математической аккуратностью. В углу виднелась операционная доска для собак, станок Павлова, с ременными фиксаторами. Рядом на полке стояли банки с препаратами, по виду фистульные канюли разных размеров.

Павлов стоял у стола спиной к двери и что-то записывал. Невысокий, крепкий, широкоплечий, с окладистой бородой, тронутой сединой. Ему было пятьдесят пять, но двигался он быстро и резко. Глаза живые, острые, внимательные.

Он обернулся, оглядел нас и кивнул на стулья вдоль стены. Стулья были жесткие, деревянные, без подушек. Здесь не рассиживались.

— Добрый день, — сказал Павлов. — Садитесь. Кто с вами?

— Ординаторы Веденский, Борис Михайлович и Дмитриев, Вадим Александрович. Собственно, авторы метода.

Обманул, короче, Беликов будущего нобелевского лауреата. Но деваться было некуда. Сказать «палатный надзиратель» — значит, превратить встречу в цирк.

Павлов скользнул по мне взглядом. Задержался на секунду.

— Я слышал о вашей трубке, — сказал он, сел на табурет напротив и скрестил руки. — И о скандале в Хирургическом обществе тоже слышал. Савельев с Щегловым устроили вам трепку, насколько мне известно. Что привезли?

Беликов кивнул мне. Я достал из коробки мешок и тренажер, разложил на столе. Павлов подвинулся ближе. Взял мешок, повертел в руках. Сжал. Отпустил. Сжал снова, прислушиваясь к клапану. Заглянул в патрубок. Потянул за мембрану, проверяя эластичность.

— Объясните принцип, — сказал он, не поднимая глаз.

Веденский начал недрогнувшим голосом. Когда надо он умел собираться.

— При сдавливании мешка воздух нагнетается через трубку в дыхательные пути пациента. При отпускании мешок самостоятельно расправляется за счет упругости резины, создавая пассивный выдох. Предохранительный клапан стравливает давление, что предотвращает баротравму легких.

— Предотвращает? — вопросительно повторил Павлов.

— Да. При допустимом давлении обеспечивается достаточный дыхательный объем для взрослого человека, при этом риск разрыва альвеол минимален, — ответил Веденский. — Мы основывались на данных о нормальном внутрилегочном давлении при спокойном вдохе.

Павлов слушал, не перебивая. Потом взял тренажер, подсоединил мешок к трубке, сжал несколько раз, наблюдая за уровнем жидкости в манометре. Сжал сильнее. Клапан свистнул, стравив давление. Павлов повторил. Клапан отработал безупречно.

Он отложил прибор и посмотрел на нас. Лицо было сосредоточенным, без тени враждебности, но и без энтузиазма.

— Идея понятна. И она не лишена изящества. Клапан работает. Но я вам вот что скажу.

Он встал, прошелся до окна и обратно быстрыми короткими шагами.

— Вы строите аппарат для того, чтобы им пользовались фельдшеры и врачи. Не физиологи в лабораторных условиях, а практики. В земских больницах. В лазаретах. На поле боя. Люди, которые работают руками, а не головой. Люди в состоянии стресса, усталости, страха. Человек, у которого под руками умирает раненый, сожмет этот мешок не так, как вы сейчас его сжимали. Он сожмет его двумя руками со всей силы, потому что ему будет казаться, что чем сильнее дунуть, тем лучше.

Он остановился и ткнул пальцем в сторону мешка.

— Клапан свистнет, вы скажете. Превосходно. А если клапан засорится? Если пластинка согнется от удара? Если резина на морозе потеряет эластичность? Я тридцать лет работаю с приборами, и я вам скажу, что любой прибор ломается. Даже самый наинадежный! В котором с виду и ломаться нечему! Вопрос только когда.

Веденский открыл рот, но Беликов чуть тронул его за локоть. Веденский закрыл рот.

— Я не говорю, что ваш аппарат плохой, — продолжил Павлов. — Я говорю, что он опасен. Точнее, потенциально опасен. Несчастные случаи будут. Какие бы надежные элементы конструкции вы ни использовали, какие бы тренажеры ни делали, фельдшер в полевых условиях порвет кому-нибудь легкие. Это неизбежно.

Он замолчал. Посмотрел на Беликова.

— Александр Павлович, вы пришли за моей рекомендацией. Я пока не могу ее дать.

Тишина.

— Но я и препятствовать не буду, — добавил он. — Идея правильная. Руки освободить, усталость убрать, инфекцию исключить. Это всё разумно. Но прежде чем рекомендовать аппарат для массового применения, нужны исследования. Серия опытов на животных. Протоколы. Статистика. Необходимо доказать, что при штатной работе прибора польза превышает риск. А до этого момента я не имею права ставить свою подпись.

Он подошел к столу и снова взял мешок. Сжал, отпустил. Покрутил в руках.

— Знаете что? Ваша дыхательная трубка проще. С помощью трубки труднее повредить легкие. Там нет механизма, который может сломаться. Врач дует сам, контролирует усилие собственными легкими, которые не такие сильные, как руки. Это примитивнее, но безопаснее. Для массового внедрения, до тех пор, пока не собрана статистика по мешку, я бы рекомендовал трубку.

Он положил мешок на стол.

— Я всё сказал. Проводите исследования, соберите данные. Если результаты подтвердятся, приходите снова. Но не раньше.

Беликов встал. Мы с Веденским тоже.

— Благодарим за время, Иван Петрович, — сказал Беликов.

— Не за что. Время у меня сегодня всё равно было.

Мы вышли из лаборатории. Длинный коридор, карболка, тишина. За дверями, где-то в глубине здания, тихо скулила собака.

На улице было холодно и сыро. Осенний ветер тянул с Невки. Веденский шел молча, засунув руки в карманы. Беликов застегнул пальто до подбородка.

— Да уж, — наконец сказал Веденский. — Трубка против мешка. Одно наше изобретение мешает другому.

Беликов некоторое время молчал. Потом ответил:

— Павлов прав с точки зрения науки. С точки зрения строгого научного подхода мы действительно не имеем права утверждать, что аппарат безопасен, пока не проведены полноценные исследования. Формально он абсолютно прав.

Пауза.

— Но с точки зрения практики, Борис Михайлович, он неправ. Пока мы будем собирать статистику, люди будут задыхаться и умирать. Как бы там ни было, с помощью этого мешка точно можно спасти больше людей, чем погубить. Это арифметика. Простая арифметика. Сто жизней за одну. Или гораздо больше.

Беликов поправил шарф.

— Ладно. Павлов не единственная фигура, которая может нам помочь.

Глава 17

Меня привезли к восьми вечера. Все как обычно: завязанные глаза, закрытый экипаж, повороты, которые я давно перестал считать. Экипаж остановился, и знакомая рука помогла мне сойти. Ступени вверх, коридор, поворот, снова коридор.

Повязку сняли. Комната та же. Тусклый свет, кровать у стены, столик с лекарствами. Николай лежал на боку, подложив руку под голову. Увидев меня, чуть приподнялся.

Выглядел он заметно лучше. Обычные серые глаза молодого человека. Такое впечатление, напуганного и злого на себя.