Петербургский врач 4 (СИ), стр. 46

Лустало засмеялся.

Я продолжил работать. Бил мешок, пока не выдохся окончательно. Так, на сегодня наверное все.

Я попрощался с Эрнестом и пошел в раздевалку. Сел на скамью, закрыл глаза. Мышцы мелко подрагивали. Пульс стучал в висках. Минуты три просто сидел, не двигаясь.

Хорошо.

Принял ледяной душ, переоделся и пошел к выходу.

На выходе из зала столкнулся в дверях с Жаком. Француз занимал собой весь проем. Увидев меня, расплылся в широкой улыбке и хлопнул по плечу с такой силой, что я качнулся вбок.

— Дмитри! Уже уходите? Рано!

— Устал! Я тренировался почти два часа!

— Устал? — Жак фыркнул. — Мсье, усталость, это для стариков вроде Лустало. Приходите завтра! Руками вы умеете гораздо лучше меня, но мне кажется, что я могу научить вас некоторым ударам ногами. Завтра я покажу вам одну вещь — удар с разворота. Страшное дело. Придете?

— Приду.

— Bon!

Он хлопнул меня по больному плечу и ушел в зал, напевая что-то себе под нос. Я потер плечо и вышел.

На Стремянной было темно. Фонари горели редко, и свет от них еле доставал до тротуара. Осенний ветер тащил по мостовой мокрые листья. Я поднял воротник пальто и быстро пошел к дому. Ноги гудели после тренировки. Но голова была пустая, легкая. Впервые за весь день я ни о чем не думал, даже несмотря на записку Николая.

В кабинете было тепло и тихо. Тяжелые портьеры задернуты, на письменном столе горела лампа под зеленым абажуром. За столом сидел хозяин кабинета и просматривал бумаги.

Высокий вошел первым. Коренастый за ним. Оба остановились у двери, не проходя дальше. Ждали.

Хозяин поднял голову от бумаг.

— Что у вас.

Высокий откашлялся.

— Доктор сегодня приезжал. Осмотрел, остался доволен. Сказал, что заживает нормально. Ваш сын ведет себя спокойно, никуда не рвется, ни с кем не хочет поговорить. Но есть и проблемы.

— Какие проблемы?

Высокий переглянулся с коренастым.

— За доктором, возможно, следят, — сказал высокий. — Точно сказать нельзя, но исключать такое тоже не стоит. Когда мы забирали его, за нами некоторое время ехала коляска. Потом отстала. Может, совпадение, а может, и нет. Сказать трудно. Но до дома, где находится Николай, она не направилась. Но как-то странно все.

Хозяин кабинета откинулся в кресле.

— Кто это может быть?

— Не знаем. На полицию или охранку не очень похоже. Те работают несколькими экипажами, сменяют друг друга. Но такого не было, половину пути за нами точно никто не ехал. Такое впечатление, что это кто-то третий. Кто — пока можно только гадать.

— И давно следят?

— Не могу сказать наверняка. Сегодня заметили впервые. Но мы все эти дни смотрели, нет ли хвоста, и ничего не обнаруживали.

— Вы можете установить, кто это?

— Попробуем, хотя это непросто.

— Хорошо, идите, — мрачно сказал хозяин кабинета.

Глава 16

Тимофей сидел на корточках возле клеток и кормил Бандита из рук. Серый кобель, еще недавно скалившийся на всех, подставлял морду и жмурился. Тимофей обернулся, вытер ладони о фартук.

— Вадим Александрович, вы поглядите на Хвата. Он ночью лаял, я думал, случилось что-то. А он просто на кошку.

Кудлатый Хват прижимался к решетке и вилял хвостом. Абсцесс на шее теперь выглядел как плоская корка. Я присел, отщелкнул крючок клетки. Хват дернулся, но не отпрянул. Привык.

Я аккуратно снял повязку. Корка подсохла, края раны стягивались розовой, чистой тканью. Ни покраснения, ни отека. Запах гноя, от которого неделю назад хотелось отвернуться, исчез. Осталось только чуть влажное пятно в центре, где мазь еще работала. Я взял бинт.

Перевязал, заложил свежую порцию мази. Хват уже не боялся, только подергивал ухом, когда я затягивал узел.

Следующим был Волчок. Черный песик с белой грудью лежал на боку и даже не встал, когда я открыл клетку. Не от слабости. Просто привык, что ничего плохого не будет. Лапа, распухшая вдвое от гнойного свища, теперь почти вернулась к нормальному размеру. Я ощупал сустав, согнул, разогнул. Волчок дернул лапой, но без агрессии. Больновато еще, но терпимо. Свищ закрылся, кожа вокруг была сухой, без корок и выделений. Отек сходил.

— Этому можно через пару дней бинт снять совсем, — сказал я Тимофею. — Пусть лапа дышит.

— Так ведь оближет всё.

— Поставим воротник еще на день-два, для верности.

Жук встретил меня стоя. Вот этот точно шел на поправку быстрее всех. Рваная рана теперь затягивалась молодой кожей по краям. Центр еще был открыт, но грануляция шла ровно, без гноя, без воспаления. Я промыл рану, наложил мазь, забинтовал. Жук стоял смирно и только поворачивал голову, следя за моими руками.

Бандит оставался самым тяжелым. Крупный серый кобель, кусачий и злобный, с обширной раной на бедре от укуса, осложненной некрозом. Неделю назад я срезал мертвые ткани, промыл, заложил мазь. Морду ему тогда замотали, потому что он мог оттяпать палец. Сейчас Тимофей придерживал пса за холку, и тот рычал, но уже без прежнего бешенства. Привыкал. Я размотал бинт. Рана уменьшилась вдвое. Края подсыхали, зеленоватый налет исчез полностью, мертвая ткань больше не появлялась. Грануляция была чистой, розовой. Мазь делала свое дело.

Четыре собаки. Четыре гнойных раны разной тяжести. Все четыре затягивались. Без лихорадки, без ухудшений, без нагноения. Плесень работала.

Я выпрямился, вытер руки тряпкой. Тимофей смотрел на меня, прищурившись.

— Вадим Александрович, а ведь это лекарство и людям можно?

— Можно. Затем и на собаках проверяем, чтоб на людях разрешили.

Рыжик сидел у своей будки и подпрыгивал, увидев меня. Я наклонился, почесал ему за ухом. Правое ухо, на котором неделю назад я обработал раствором бриллиантового зеленого глубокую царапину, было совершенно чистым. Зеленое пятно еще держалось на шерсти, но кожа под ним зажила полностью. Ни корки, ни покраснения, ни шелушения. Обычная здоровая кожа.

Никакой аллергической реакции. Никакого раздражения. Очищенный краситель оказался абсолютно инертен по отношению к живой ткани. Я это знал, разумеется. Но одно дело знать, и другое дело продемонстрировать. Первый успешный опыт на живом организме.

Собственно, Беликов распорядился начать применять зеленку на пациентах еще три дня назад. Но мы решили подождать. Провизор Зайцев был настроен скептически, и если бы мы стали мазать больных зеленой краской, не дождавшись его согласия, это могло обернуться проблемами (вплоть до проверки больницы), если б провизор начал бы направо и налево рассказывать медицинским чиновникам о том, что в Тверской больнице лечат больных красителем.

Другое дело, если он увидит результат своими глазами.

Я попросил Тимофея найти Зайцева и позвать его во двор.

Через десять минут провизор появился. Аккуратно подстриженная бородка, внимательные темные глаза. Он шел неторопливо, словно делал мне одолжение. Впрочем, с его точки зрения, так оно и было.

— Прошу вас, взгляните, — сказал я.

Зайцев остановился в двух шагах от клеток. Потом нагнулся и стал смотреть.

Я открыл клетку Хвата и показал рану. Зайцев молча глядел. Потом показал Волчка. Жука. Бандита.

Провизор смотрел внимательно, не перебивая. Его лицо не выражало ничего, кроме профессионального внимания. Он не трогал собак, не лез руками, просто смотрел. Один раз попросил повернуть Жука, чтобы видеть рану при свете. Я повернул.

— Несколько дней назад было гораздо хуже, — констатировал Зайцев.

— Обширные гнойные раны. У Бандита некроз тканей. У Волчка свищ с гнойным отделяемым. Хват имел большой абсцесс, я его вскрыл и дренировал. У Жука старая рваная рана, которая не заживала.

— Сколько раз меняли повязки?