Петербургский врач 4 (СИ), стр. 4

Савельев кивнул.

— Ваше особое мнение уже подшито к делу, Виктор Карлович. Секретарь все зафиксировал. Есть ли еще замечания?

Орлов перестал крутить карандаш и слегка раскрыл рот, словно собирался что-то сказать. Потом передумал и снова принялся крутить.

Зато высказался Щеглов.

— Я присоединяюсь к выступлению профессора фон Зандера. Также прошу приложить мое особое мнение.

— Оно уже приложено, — ответил Савельев. — Господа, если замечаний по существу нет, заседание объявляю закрытым.

Тихвинский встал первым. Обошел стол и подошел к нам.

— Ну вот, господа.

Он пожал руку Беликову, потом Веденскому и мне.

— Ваш метод будет спасать жизни. Не сомневаюсь.

Я поблагодарил его. Тихвинский спокойно кивнул и вышел.

Фон Зандер прошел мимо, не удостоив нас взглядом. Щеглов тоже. Орлов замешкался у двери, обернулся, пожал плечами. Я так и не понял, что означал этот жест. Согласие, несогласие, безразличие. Впрочем, неважно. Он, получается, все-таки проголосовал за нас, несмотря на жуткую критику на первом заседании. То ли «Листок» повлиял, то ли новая и так горячо любимая им статистика.

Мы остались втроем. Секретарь собрал бумаги и тоже ушел.

Веденский выдохнул. Наверное, впервые за последние минут десять.

— Александр Павлович. Это ведь все? Окончательно? Даже не верится.

Беликов застегнул пуговицу сюртука.

— Окончательно, Борис Михайлович. Резолюция подписана, печать будет завтра. Особые мнения Зандера и Щеглова ничего не сделают. Три голоса из пяти — за нас.

— Хм, а Орлов?

— Орлов проголосовал за, — сказал Беликов. — Иначе б особое мнение высказывал Тихвинский, но от него нам не было бы никакой пользы.

В общем, метод признан. Трубка официально существует.

Как говорится, ура. Лед тронулся, господа присяжные заседатели.

Мы вышли в коридор. Каменный коридор гулко отзывался на каждый шаг.

На лестнице Беликов остановился.

— Господа, я предлагаю заехать в лечебницу за Лебедевым и Кулагиным. А потом отметить в подобающей обстановке. У Палкина. Я угощаю.

Палкин! Знаменитый ресторан на Невском. Там обедали профессора, чиновники и биржевые маклеры.

— Александр Павлович, — начал я, но Беликов поднял руку.

— Не спорьте, Вадим Александрович. Сегодня я имею право на расточительность. У меня жалование больше, чем у вас.

Извозчик довез нас до Тверской за двадцать минут. Лебедев нашелся в перевязочной, где заканчивал перевязку старику с трофической язвой голени. Когда Веденский сообщил ему новость, Лебедев распрямился и хмыкнул.

— Ну наконец-то. А я думал, эти старые хрычи нас до Рождества промаринуют, а потом еще и откажут.

Кулагин был в палатах. Он выслушал Веденского и негромко зааплодировал.

Впятером в один экипаж мы решили не влезать и взяли второго извозчика. Лебедев, Кулагин и Веденский сели в первый, мы с Беликовым во второй. Беликов молчал почти всю дорогу. Только у Литейного сказал:

— Вы понимаете, Вадим Александрович, что теперь для вас все переменится?

— В каком смысле?

— В самом прямом. Метод признан. Завтра начнется рутинная работа: руководство, патент, заказ на производство трубок. Это ваши деньги. Реальные деньги.

— Вы получили охранное свидетельство, — продолжал Беликов. — Каждая больница, каждая земская лечебница, каждый военный лазарет, которым понадобится трубка, заплатит за право ее производить. Или купит готовую. В масштабах империи это весьма значительные суммы.

— Если армия примет…

— Армия, — Беликов помолчал. — На фронте гибнут люди. Многие из них задыхаются прежде, чем их довозят до лазарета. Если военно-медицинское управление внедрит метод и закажет партию трубок, ваше материальное положение изменится радикально.

Я промолчал.

— Впрочем, об этом завтра. Сегодня мы празднуем.

Ресторан Палкина занимал первый этаж массивного здания на углу Невского. Зеркальные окна, швейцар в ливрее, лестница с ковровой дорожкой. Мы вошли впятером и выглядели, надо полагать, не слишком представительно. Метрдотель оценивающе окинул нас взглядом, но Беликов назвал свою фамилию, и нас провели к столу у окна.

Зал был просторный, с высокими потолками и тяжелыми люстрами. Белые скатерти, серебро, хрусталь. За соседними столами сидели люди в дорогих костюмах. Какой-то генерал, судя по возрасту, в отставке, ужинал с дамой, похожей на балерину. Двое биржевиков спорили над бумагами. Бедняги. Поесть даже некогда.

Лебедев сел, осмотрелся и тихонько присвистнул.

— Александр Павлович, вы нас решили разорить?

— Тогда уж себя, — поправил Беликов. — Вас я решил накормить.

Официант принес меню. Беликов заказал за всех, не спрашивая. Суп из раков, стерлядь, телячьи котлеты, бутылку бургундского и графин водки. Когда официант ушел, Беликов снял очки, протер их салфеткой и водрузил обратно на нос.

— Ну-с, господа. За что пьем?

— За комиссию. За то, что здравый смысл, чтоб его, все-таки существует, — ответил Лебедев.

Мы выпили. Лебедев крякнул, закусил корнишоном и откинулся на спинку стула.

— Расскажите наконец, как оно прошло. Подробности.

Веденский рассказал. Про резолюцию, про Савельева, про особое мнение фон Зандера. Лебедев слушал, кивал и мрачнел.

— Зандер, значит. Приложил мнение. И Щеглов.

— Тоже, — сказал Веденский.

— Сволочи. Трое спасенных, собака на кафедре, анатомические опыты Тихвинского, а им все мало. Фельдшеры порвут легкие, фельдшеры порвут легкие. Да плевать Зандеру на фельдшеров, он свою репутацию бережет.

Принесли суп. Горячий, с крупными раковыми шейками. Кулагин, который за все время произнес максимум два слова, осторожно попробовал и заработал ложкой.

Я повернулся к Беликову.

— Александр Павлович, не дает покоя один вопрос.

— Внимательно слушаю.

— Орлов. На первом заседании он требовал сотни экспериментов и контрольные группы. Назвал все наши результаты казуистикой. А сегодня проголосовал за. Что произошло?

Беликов положил вилку.

— Вы хотите спросить, повлияла ли статья в «Петербургском листке»?

— Да.

— Повлияла. Конечно, повлияла. Газета обвинила комиссию в том, что академические чиновники мешают спасать людей. Для Савельева это был удар. Он человек тщеславный и болезненно относится к общественному мнению.

— То есть решение приняли под давлением прессы?

Беликов покачал головой.

— Не только. Статья была поводом, не причиной. Вы плохо знаете академическую кухню. Савельев от самого начала склонялся к одобрению. Он не глупый человек, он видел, что метод работает. Но ему нужно было прикрытие. Аргумент, которым он мог бы объяснить свой голос перед фон Зандером и Щегловым. Газетная шумиха дала ему этот аргумент. Не утвердим метод, и пресса нас сожрет. По крайней мере, попытается. Это не трусость, а практичность. Савельев не хотел подставляться.

— А Орлов?

— Орлов молод. Его карьера зависит от Савельева. Когда председатель определился, Орлов определился следом. Никакого секрета.

Я вспомнил, как Орлов пожал плечами у двери. Теперь этот жест стал понятнее. Не согласие, не несогласие. Конформизм.

— Тихвинский голосовал бы за в любом случае, — добавил Беликов. — Он честный ученый. Проверил на трупах, убедился, понял. Остальные голосовали за свои интересы. Так устроена наука!

Застолье продолжилось. Лебедев раскраснелся и стал рассказывать, как его знакомого когда-то провалили на защите диссертации из-за склоки между оппонентами.

Лебедев разлил остатки графина, посмотрел на свет через пустой хрусталь и поставил его на стол.

— А я ведь не верил, — сказал он вдруг. — Не верил, что утвердят. Думал, Зандер задавит.

— Зандер и давил, — ответил Веденский.

— Нет, я другое имею в виду. Когда мы только начинали, когда вы, Вадим Александрович, показали этот фокус с языком у нас в приемном, я подумал: ну, любопытно. Но чтобы это дошло до Хирургического общества и там получило печать, нет, не верил.