Петербургский врач 4 (СИ), стр. 26

Надежда дурацкая. Я это понимал. Но она все равно сидела где-то под ребрами.

К зданию окружного суда я подошел без четверти двенадцать. Поднялся по знакомой лестнице, прошел по коридору мимо дверей с табличками. Возле кабинета Лыкова остановился.

За дверью разговаривали. Несколько голосов, не разобрать слов. Один голос точно принадлежал Лыкову — низкий, с характерной неторопливой и даже ироничной интонацией. Остальных я не знал.

Присел на деревянную скамью у стены. Скамья стояла здесь для свидетелей и просителей, отполированная сотнями задов до тусклого блеска. Мимо прошел судебный пристав с папкой под мышкой, покосился на меня и пошел дальше.

Ровно в двенадцать дверь открылась. Лыков выглянул, увидел меня и кивнул.

— Входите, Вадим Александрович. Вас ждут.

У стола сидели трое. Первого я узнал не сразу. Человек лет сорока пяти, среднего роста, в дорогом темном костюме. Лицо утомленное, с глубокими складками у рта. Глаза умные, но погасшие, как бывает у людей, которые долго не высыпались или слишком долго жили в напряжении. Рахманов. В тот день, возле кареты, я его толком не рассмотрел. Не до того было. Студент Дашков, бомба, мостовая под коленями, и все это за несколько секунд. А теперь Рахманов сидел передо мной при полном свете, в спокойной обстановке.

Рядом с ним расположился человек в безупречном сюртуке, с аккуратной бородкой и портфелем из хорошей кожи. Адвокат, определил я. Есть в их породе что-то узнаваемое. Манера сидеть ровно, держать руки на виду, смотреть с профессиональным вниманием, не выражая ничего.

Третий стоял чуть в стороне, у окна. Крепкий, широкоплечий мужчина лет тридцати пяти, коротко стриженный, с прямой спиной и неподвижным лицом. Руки сложены за спиной. Стоял так, как стоят люди, привыкшие стоять долго и в любой момент готовые двигаться. Бывший военный. Или даже действующий. Охрана.

На столе перед Лыковым лежал протокол, листы исписаны его аккуратным почерком. Видимо, следователь опрашивал Рахманова о покушении. Дело Дашкова до сих пор длится, и показания потерпевшего нужны для суда.

Рахманов поднялся мне навстречу. Лыков сделал жест рукой.

— Позвольте представить: Вадим Александрович Дмитриев. Тот самый молодой человек, о котором мы говорили.

Рахманов шагнул ко мне и протянул руку. Рукопожатие было крепким и коротким.

— Сергей Николаевич Рахманов, — сказал он. Голос негромкий, хрипловатый. — Я хотел видеть вас с того самого дня. Давайте поговорим. Здесь тесно, если Петр Андреевич не возражает, выйдем на воздух?

Лыков не возражал. Он вообще смотрел на нас с выражением человека, который сделал свое дело и теперь наблюдает со стороны. Адвокат встал, застегнул портфель, коротко поклонился мне и Рахманову.

— Сергей Николаевич, я вас более не задерживаю. Если понадоблюсь, вы знаете, где меня найти.

— Благодарю вас, Константин Львович.

Адвокат вышел. Рахманов повернулся к своему охраннику.

— Семен, подождите здесь. Мы с Вадимом Александровичем пройдемся.

Охранник кивнул, не изменившись в лице.

Мы вышли на улицу. Рахманов надел шляпу и некоторое время молчал. Шли в сторону Невского, не торопясь. Он шел чуть ссутулившись, глядя перед собой. Прохожие обтекали нас, как вода.

— Вадим Александрович, — начал он наконец. — Вы спасли мне жизнь. Мне и моей семье. Жена, ребенок, они были в карете. Вы это знаете. Я знаю. И Петр Андреевич знает.

Я промолчал. Что тут скажешь. «Не стоит благодарности»? Глупо.

— Петр Андреевич рассказал мне вашу историю, — продолжил Рахманов. — Про Извекова. Про циркуляр. Я слышал об обоих Извековых и прежде. Слышал много, но хорошего — мало. Алексей Сергеевич, насколько мне известно, шарлатан и мошенник. Его дядя был одним из самых коррумпированных чиновников в ведомстве, и это говорю вам я, человек, который двадцать пять лет прослужил в системе и видел всякое.

Он помолчал. По мостовой громыхал трамвай. Извозчик ругался с ломовым, перегородившим проезд.

— Но помочь вам с этим вопросом я не в состоянии, — сказал Рахманов. — После покушения я подал в отставку. Не сразу, за границей еще надеялся, что отойду, вернусь. Но нет. Не вернусь.

Он остановился, достал портсигар, открыл его, посмотрел на папиросы и закрыл, не взяв. Сунул обратно в карман.

— Знаете, Вадим Александрович, мне ведь давно пятый десяток. Двадцать пять с лишним лет на государственной службе. Начинал мелким чиновником в канцелярии, дослужился до действительного статского. Думал, чего-то добился. А потом студент с бомбой стоит в десяти шагах от моей кареты, а в карете жена и дети. И вы знаете, что самое скверное?

— Нет.

— Я почти уверен: покушение организовали не эсеры. То есть формально да, бомбист их. Но предложил убрать меня кто-то из наших. Из ведомства. Люди, которым я стоял поперек дороги. Которые хотели мое место.

Он говорил это без злости и даже без горечи. Просто констатировал, как врач констатирует диагноз, когда уже поздно лечить.

— Я устал, — сказал Рахманов. — Устал от этой бесконечной войны. Подсиживания, грызня, интриги, доносы. Каждый день как на минном поле. И ради чего? Ради того, чтобы тебя убили свои же? Пусть теперь там будет кто хочет. Пусть сидят, пусть делят места, пусть подсиживают друг друга. Меня это больше не касается. Я хочу уехать с семьей куда-нибудь в тихое место и просто жить.

Мы прошли еще немного и остановились.

— Поэтому повлиять на ведомство я уже не могу, — продолжил он. — У отставного чиновника нет рычагов. Он вмиг становится никому не нужен. Тем более сейчас, когда там идет передел, новые люди рассаживаются по кабинетам, и никто не станет слушать человека, который ушел. Мне жаль. Вы заслуживаете большего, чем я в состоянии для вас сделать.

Надежда, которая сидела под ребрами с утра, тихо сдохла. Ожидаемо. Я даже не особенно расстроился. Или нет, расстроился, но где-то глубоко, на самом дне, куда не стоит заглядывать посреди разговора.

— Я понимаю, Сергей Николаевич, — сказал я. — Не считайте себя обязанным.

— Вот это напрасно. Считаю и буду считать.

Он полез во внутренний карман пальто и достал пакет. Плотная бумага хорошего сорта, перевязанная шелковой лентой. Не конверт. Что-то более увесистое, прямоугольное. Рахманов протянул его мне.

— Вадим Александрович, прошу вас, не отказывайтесь. Разверните дома, не здесь. Это лишь малая доля моего долга перед вами. Ничтожная доля, если уж быть точным. Извините, что не могу помочь с вашим главным вопросом. Это мучает меня больше, чем вы думаете.

Пакет был тяжелый. На конверт с деньгами не похож, слишком толстый. Я взял его и сунул за пазуху.

— Благодарю вас, Сергей Николаевич. Я ценю это. Но я хотел вам сказать: мы подали прошение на имя градоначальника о снятии статуса. За меня ходатайствовали все врачи лечебницы, в которой я служу. Старший врач Беликов приложил развернутую характеристику.

Рахманов оживился. Не сильно, но заметно. Морщины на лбу чуть разгладились.

— Вот это разумно. Это может сработать. Градоначальник, конечно, сам редко касается таких вопросов, но его канцелярия может дать ход бумаге. Особенно если прошение подкреплено характеристиками от уважаемых лиц. Медицинские чины имеют вес. Не опускайте руки, Вадим Александрович. Бюрократия, она ведь работает не только против людей. Иногда и в их пользу. Редко, но бывает.

Он улыбнулся. Первый раз за весь разговор. Улыбка вышла кривоватая, усталая, но настоящая.

— Ну а если понадобится рекомендательное письмо от меня лично, скажите Петру Андреевичу. Имя мое кое-что значит, несмотря на отставку. Не в ведомстве, а среди порядочных людей.

— Спасибо.

— Не за что благодарить. Это я вам должен. И буду должен всю жизнь.

Мы пожали руки. Рахманов приподнял шляпу, повернулся и пошел обратно к зданию суда, где его ждал охранник. Я смотрел ему в спину. Ссутуленные плечи, неторопливый шаг человека, которому больше некуда спешить. Действительный статский советник в отставке, чуть не погибший от бомбы, и почти уверенный, что бомбу подстроили свои. Хорошая карьера. Образцовая, можно сказать.