Петербургский врач 4 (СИ), стр. 12

— Можете. И завтра «Петербургский листок» напишет, что фабричная инспекция выгнала представителя лечебницы, который принёс документы об отравлении рабочих. Это ещё лучший заголовок. Ваше начальство будет счастливо и благодарно вам за эту радость.

Он вытер лоб. Пауза была длинной.

— И вообще, кто знает, как я отреагирую на то, что меня попытаются вышвырнуть. До сегодняшнего дня все попытки спустить меня с лестницы заканчивались тем, что кубарем по ступенькам почему-то катился кто-то другой.

И я ткнул кулаком в бок шкафа. Звук получился громкий, шкаф затрясся.

По глазам чиновника я понял, что так с ним еще не разговаривали. Ничего, терпи. Хотя, конечно, на психику такой разговор давит.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Хорошо. Я назначу комиссию. Осмотр помещений станции, опрос рабочих, проверка порядка эксплуатации. В установленные сроки.

— Когда?

— В течение двух недель.

— Неделя.

— Послушайте…

— Пока ваша комиссия собирается, на станции каждый день топят печи. И каждый день могут закрыть задвижку раньше времени. Да и без этого там вентиляции хуже некуда. Если кто-нибудь сейчас умрёт или пострадает, это будет уже не халатность управляющего. Это будет халатность инспекции, которая знала и не действовала. Заявление зарегистрировано, теперь все, что там произойдет, и на вашей совести.

Он сидел несколько секунд, глядя на меня. Потом взял перо.

— Неделя, — сказал он. — Я впишу распоряжение сегодня.

— Благодарю вас.

Я встал и вышел. В коридоре всё так же сидели просители. Старуха в чёрном платке всё так же шевелила губами. Рабочий с перевязанной рукой всё так же смотрел в стену.

«Дело житейское». Пять человек лежат в больнице, двоих вытащили с того света, а у него дело житейское.

Ладно. Комиссия назначена. Заявление зарегистрировано. Номер входящего в кармане. Теперь замять дело может стоить кому-то места и карьеры. Бумага нередко сильнее чиновника.

На улице моросил дождь. Я поднял воротник и пошёл к конке.

Вечером я шел домой и думал. В принципе, все хорошо.

Скоро выйдет статья в «Русском враче». Циркуляры с инструкцией мы все-таки добили — размножили на гектографе и разослали по земствам (героический поступок, теперь предстоит не менее тяжелый — оттереть чернила). Тимофей сделал первые трубки (Беликов сказал, что за ними и за консультацией скоро придут). «Треугольник» готовит пилотную партию. Колчин и Самойлов увезли по экземпляру на флот и в земство — и у них есть круг общения, информация распространится. Машина запущена.

Вот только машина эта… не совсем та, какой должна быть. Вернее, это пока лишь половина машины.

Комната встретила меня холодом от окна, которое я забыл закрыть утром. Задвинул раму, скинул сюртук, сел за стол.

Четыре случая (если считать вместе с Рыжиком). Четыре успешные реанимации методом вдувания рот в рот. Метод работает. Но у нас, надо признать, были идеальные условия: один спасатель, один пациент, относительно комфортные городские условия.

А теперь представим себе фронт.

Русско-японская война шла который месяц. Из газет, которые я читал в ординаторской, складывалась вполне определенная картина: осада Порт-Артура, бои на Ялу, тысячи раненых.

В военно-полевых лазаретах операции шли потоком. Наркоз давали санитары, капая хлороформ на маску. Из-за спешки и неопытности передозировки были чудовищными. У раненых прямо на столе останавливалось дыхание. Их придется реанимировать при помощи трубки. Но скольким раненым сможет вернуть жизнь один человек, прежде чем силы его оставят?

И дело даже не в физической усталости мышц. Дело в гипервентиляции. Когда врач делает пятнадцать-двадцать глубоких форсированных выдохов подряд, он вымывает из собственной крови весь углекислый газ. Гипокапния. Кружится голова, темнеет в глазах, немеют пальцы, и на пятой-седьмой минуте он может упасть рядом с пациентом.

Это первая проблема. Физическое истощение спасателя.

Вторая проблема хуже. Раненый солдат, привезенный с передовой, может нести на себе что угодно. Туберкулез, сифилис, дифтерию. Гнойную мокроту. Фельдшер, прижимающий рот к трубке, рискует своей жизнью каждую секунду. Одна трубка, один щиток, слюна, кровь, рвотные массы. Щиток защищает от прямого контакта, но не от аэрозоля. Кричавшие о возможности заражения на заседании Хирургического общества были отчасти правы, надо признать.

Значит, пора переходить ко второй части метода. К механическому ручному устройству для временной искусственной вентиляции легких. К резиновому мешку.

Почему я сразу не стал его делать? Из-за больших подводных камней. Жизнь показала, что я оказался прав: элементарную трубку едва удалось протолкнуть, даже с использованием нелегальных приемов вроде «Петербургского листка», не к ночи будь он помянут. А мешок при некоторых обстоятельствах может оказаться во много раз опаснее.

Итак. Нужно заменить легкие спасателя механическим устройством. Резиновый баллон, который сжимается руками и нагнетает воздух через S-образную трубку в легкие пациента. Жать руками, усталости гораздо меньше. Баллон не заражается.

На первых порах никакой маски. Маска, это отдельная головная боль: ее нужно прижимать к лицу, добиваться герметичности, и все равно воздух будет травить по краям. У нас уже есть S-образная дыхательная трубка, вставленная за корень языка. Она надежнее маски. Мешок подсоединяется к внешнему концу трубки через латунный патрубок. Просто и герметично. Маска понадобится потом, для других случаев. Сейчас, для первой модели, трубка.

Резину можно заказать на «Треугольнике». Утеман поймет идею с полуслова. Форма простая: овальный мешок емкостью около полутора литров с патрубком для крепления трубки.

Просто. Красиво.

И смертельно опасно.

Напрашивается мысль: раз для нормального вдоха взрослому человеку требуется около пятисот кубических сантиметров воздуха, значит, и резиновую грушу надо делать ровно на пол-литра. Идеальная защита от дурака. Даже если перепуганный санитар сожмет ее со всей дури, он физически не сможет вкачать в больного больше положенного и не порвет ему легкие.

Гладко лишь на бумаге. В реальной операционной или в грязном полевом лазарете этот «безопасный» мешочек попросту убьет пациента нехваткой кислорода.

Во-первых, физика сжатия. Попробуйте взять в кулак упругий резиновый мяч и выжать из него сто процентов воздуха. Не выйдет. Чтобы выдавить из полулитрового баллона все до последней капли, врачу придется сплющивать его двумя руками, наваливаясь всем весом, до состояния плоского блина. А у него должна быть свободна вторая рука, фиксировать трубку во рту больного. Значит, работать придется одной кистью. Одной рукой он выжмет из этих полулитра в лучшем случае половину. Двести пятьдесят кубиков. Маловато.

Во-вторых, утечки. Даже при трубке, вставленной в гортань, часть воздуха уходит мимо, если трубка не идеально подобрана по размеру. Если в запасе всего пол-литра, до альвеол дойдет еще меньше.

Ну и в-третьих: кто у нас будет лежать на столе? Одно дело, если принесут тщедушного фабричного подростка, ему хватит и трехсот кубиков. А если это будет огромный гвардеец с широченной грудной клеткой? Чтобы она хоть немного приподнялась, потребуется под тысячу миллилитров.

Мешок обязан быть большим. Полтора литра, никак не меньше. Только так врач сможет комфортно, не сводя пальцы судорогой, сжимать его одной рукой ровно наполовину, выдавая ту самую идеальную порцию. Большой объем даст необходимый запас на утечки и свободу маневра: для подростка хватит легкого движения кисти, для гвардейца, уверенного сжатия всей пятерней.

Взял лист и набросал контуры. Полтора литра. Просто, удобно, универсально.

И, повторю, смертельно опасно.

Смотрел на чертеж и понимал, что создал идеальное орудие убийства.

Фельдшер в полевом лазарете, уставший, нервный, вокруг стоны и грохот. Он сжимает мешок двумя руками. Сильно сжимает, потому что стресс, потому что торопится, потому что так учили. Мешок мягкий, податливый, обратной связи никакой. Воздух идет в легкие. Пятьсот миллилитров, легкие наполнены. Шестьсот, альвеолы начинают растягиваться. Семьсот, давление в грудной клетке растет. Тысяча, ребра не пускают грудную клетку дальше, весь избыток давления приходится на легочную ткань. Тысяча двести, стенки альвеол рвутся.