Петербургский врач 4 (СИ), стр. 10

Он жертвовал огромные суммы на содержание больниц, приютов и богаделен. Горькая ирония состояла в том, что фабричные могли терять здоровье у его котлов на Обводном канале, а лечиться отправлялись в клиники, существовавшие на его же пожертвования.

С началом Русско-японской войны 1904 года его заводы стали важнейшими поставщиками Российского общества Красного Креста и военного ведомства. «Треугольник» поставлял на фронт хирургические клеенки, резиновые бинты, жгуты и непромокаемые палатки. Солидные финансовые пожертвования Утемана в фонды Красного Креста были одновременно и велением души, и блестящим лоббизмом на высшем уровне.

Он приобрел и перестроил роскошный особняк на набережной Лейтенанта Шмидта, поддерживал немецкую реформатскую церковь и щедро финансировал образовательные учреждения столицы.

Франц Францевич Утеман был человеком, сделанным из стали и резины. С одной стороны — монополист, считающий каждую копейку, с другой — просвещенный меценат.

Глава 4

От завода «Треугольник» до Тверской я добрался небыстро. Лошадь тащилась вдоль канала, на тротуарах виднелись мокрые, хмурые люди. За окном плыл однообразный октябрьский Петербург, серый на сером.

Пятьсот штук. Пять копеек с единицы. Двадцать пять рублей за партию. Немного. Но если Утеман поставит вторую партию, третью… Главное, что трубки будут существовать физически. Не на бумаге, не в протоколах комиссии, а в руках фельдшеров.

Утеман оказался толковым. Хотя чему удивляться — почувствовал, что дело пахнет прибылью, и понял, что «а почему бы и нет». Попытался, конечно, удешевить: стенки потоньше, резину помягче. Торговец, понятное дело. Но когда я объяснил, что мягкая трубка сложится в глотке и задушит пациента вместо того, чтобы спасти, сразу перестал спорить. Подписал контракт и пожал руку.

Вот бы так прошло с тем военным генералом, с которым я имел честь поговорить. Хотя Утемана не стоит идеализировать. По его глазам казалось, что он больше думал о прибыли, чем о спасении жизней.

Контракт лежал в портфеле. Пилотная партия, эбонит, жесткая конструкция по моему чертежу. Авторские отчисления прописаны. Всё чисто.

У ворот лечебницы стоял извозчик. Лошадь стояла, опустив голову. Извозчик дремал. Вероятно, привез больного. Обычная картина.

Чернилами пахло на всю больницу! Веденский сидел за столом, перед ним громоздилась стопка листов, и он писал, причем по его глазам было заметно, насколько ему это уже надоело. Рядом стоял фельдшер Трофимов и подкладывал чистые листы на раму гектографа. Климов выкладывал готовые оттиски на подоконник для просушки. Беликов заверял листы. Лицо у него было спокойное, не мрачное, но можно было догадаться, что устал от этого всего не меньше Веденского.

Пятьсот земств. Пятьсот циркуляров. Вручную. Я посмотрел на стопку готовых оттисков, прикинул, сколько осталось, и понял, что они застряли здесь до ночи.

— Александр Павлович, можно вас на минуту?

Беликов поднял голову, поправил очки и вышел ко мне в коридор. Я прикрыл дверь.

— Был на «Треугольнике». Утеман подписал контракт. Пятьсот трубок, эбонит, по моему чертежу. Пилотная партия.

— Отлично. А как быстро?

— Обещали вроде как неделю. Как на практике пойдет — сказать не могу.

— Хорошо, — он поправил очки. — Это хорошо, Вадим Александрович.

Он помолчал, глядя на закрытую дверь.

— И я еще об отравлении рабочих. Хочу, как и обещал, подать заявление фабричному инспектору, — продолжил я. — Мне нужны документы. Скорбные листы, акты освидетельствования. Всё, что превращает наши слова в юридический факт.

— Делайте, — сказал Беликов. — Вы правы — оставлять это так нельзя. Иначе статистика по использованию метода у нас будет обширная, но радоваться этому почему-то не хочется. А без бумаг это разговор ни о чем.

— Берите скорбные листы, — кивнул он. — Делайте выписки, я заверю… натренировался заверять за два дня. Все пять листов берите. Напишите диагнозы чётко, с указанием причины. Время поступления проставьте по журналу приемного покоя. И составьте акты освидетельствования. Отдельный на каждого. Симптомы, объективные данные, динамика. А мы уж тут без вас доделаем, всю эту гору бумаг.

— Спасибо, Александр Павлович.

Он повернулся и ушел обратно к гектографу

В ординаторской было пусто. Я сел за стол, разложил перед собой пять карт и принялся за работу.

Скорбные листы. Казенная форма, типографская печать. Графы: имя, возраст, звание, время поступления, диагноз, течение болезни, исход.

Первый. Егоров, Пётр Матвеевич, тридцати двух лет, мещанин. Истопник Главной водопроводной станции. Поступил такого-то числа, во столько-то.

В графе «Диагноз» я вписал: «Тяжёлое отравление продуктами неполного сгорания каменного угля (окисью углерода). Состояние при поступлении крайне тяжёлое. Сознание отсутствует».

Далее. Объективные данные при поступлении. Кожные покровы вишнёво-красного цвета. Зрачки расширены, на свет не реагируют. Дыхание поверхностное, аритмичное, двенадцать в минуту. Пульс нитевидный, сто тридцать. Рефлексы угнетены.

Каждому рабочему я заполнил скорбный лист от начала до конца. Диагноз, данные осмотра, лечение, динамика. На каждого ушло минут двадцать. Почерк — разборчивый, так сказать, «немедицинский». Правильный канцелярский стиль.

Потом взялся за акты медицинского освидетельствования. Это уже не скорбный лист, это отдельный документ, протокол. На каждого рабочего. Я взял чистую бумагу и начал.

«Акт медицинского освидетельствования. Мною, старшим врачом городской лечебницы…» «Мною, старшим врачом городской лечебницы на Тверской улице, Беликовым Александром Павловичем, при участии ординаторов больницы, произведён осмотр…»

Каждый акт содержал подробное описание. Цвет кожных покровов на момент поступления. Вишнёво-красная окраска лица и шеи, характерная для отравления окисью углерода. Состояние зрачков. Уровень сознания по шкале… нет, шкалы здесь нет. Описательно: «сознание отсутствует, на болевые раздражители не реагирует» или «сознание помрачено, на окрик не отвечает, на болевое раздражение реагирует сгибательным движением».

Затаскивал себя в рамки местной медицинской терминологии. Просто точное клиническое описание.

Закончив пять актов, я откинулся на стуле и потянулся. Шея затекла. За окном уже темнело. Октябрь.

Оставалась техническая записка. Это не медицинский документ, это объяснение для инспектора, который в медицине ничего не смыслит, но должен понять физику процесса.

Я написал кратко. Котельная Главной водопроводной станции. Помещение зольника, где рабочие очищают шлак. Вентиляция слабая. При закрытии дымовых задвижек до полного прогорания угля продукты неполного сгорания, в том числе окись углерода, не уходят в дымоход, а поступают обратно в помещение через поддувало и щели в топке. Газ без цвета и запаха, рабочие не могут его обнаружить. Отравление наступает незаметно: сначала головная боль и слабость, затем потеря сознания. Смерть при продолжающемся воздействии наступает в течение тридцати-сорока минут.

Далее главное. Аналогичный случай отравления рабочих на той же станции имел место в прошлом году, о чём мне сообщил фельдшер, обслуживающий станцию. Несмотря на это, администрацией станции не было принято никаких мер: вентиляционное устройство не установлено, порядок закрытия дымовых задвижек не изменён. Приказ о раннем закрытии задвижек отдавался лично управляющим станцией с целью экономии расхода топлива.

Последний документ. Заявление. Прошение на имя Старшего Фабричного Инспектора Санкт-Петербургской губернии. Здесь нужен совсем казённый язык.

«Имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство о назначении расследования обстоятельств массового отравления рабочих истопников Главной водопроводной станции, имевшего место…»