Речной Князь. Книга 4 (СИ), стр. 50
Зуба надо было спрятать. Не бросать же его тут, в лодке.
— Камень привяжи, — сказал я. — К ногам. И за борт его, под сваи. Пускай тут и ляжет, где сидел.
Волк сыскал в челне обрывок сети, примотал к Зубовым ногам пару камней потяжелее, которыми Зуб свою заначку притопил. Интересная вышла с этими камнями история. Потом приподнял тело за плечи, перевалил через борт. Чёрная вода приняла Зуба без всплеска. Булькнула, разошлась кругами и сомкнулась. Он ушёл вниз, в темноту, и не стало на реке больше никакого Зуба. Был пёс, что держал берег в страхе, — и нет его. Как и не было.
— Вот и весь сказ, — сказал Волк, глядя на расходящиеся круги. — Конец псу.
— Конец, — согласился я. — Пошли наверх. Поглядим, как там наши, да будем выбираться.
Наверх мы поднялись через тот же лаз.
Я выбрался первым, следом, кряхтя, влез Волк. В нос ударило кровью, пролитой брагой и тем тяжёлым духом, что стоит над всякой свежей бойней. Лучины ещё горели по стенам, и в их неровном свете я увидел дело рук своих.
Тела лежали так, как я и рисовал в голове пока мы сидели под полом. Кучей у двери, где их встретили щиты, и вдоль стен, куда расшвыряло остальных. Кто упал с болтом в груди, кто с проломленной головой. Довершали разгром опрокинутые лавки, разбитая посуда, лужи браги пополам с кровью. Зубова свора, что ещё час назад горланила тут песни, теперь упокоилась навсегда.
А мои стояли живые.
Я обвёл их глазами, пересчитал и будто гирю с сердца снял. Бугай тёр сбитые в кровь костяшки. У Клеща щит был иссечён ножами, а сам Клещ — целёхонек. Брага перевязывал руку лоскутом, Лыко держался за ушибленный бок, у Ворона над бровью набухала ссадина.
— Все целы? — спросил я негромко.
— Все, Кормчий, — отозвался Лыко с уважением в голосе. — Двоих поцарапали, и тех несильно. А ихних — всех положили. Ни один не ушёл.
— Не ушёл, — подтвердил я, а про себя добавил: один пробовал. Да не туда прыгнул.
Наш отряд становился всё более умелым и опасным, да и хорошая броня сыграла. Маловато только нас. Надо бы над этим потом подумать…
— Добычу собираем, — велел я, не давая им расслабиться. — Что путное есть — серебро, оружие доброе, припас — в мешки. Барахло не трогать, нам с собой возы не таскать.
Мешок с серебром Зуба я развязал, глянул мельком. Негусто. Горсть монет, несколько гривенных обломков, перстенёк, пара серёг — снятых, видать, с кого-то не по доброй воле. Невелика казна для того, кто держал берег. Оно и понятно, пёс жил с того, что хозяин с руки бросит. Жирные куски шли наверх, Ставру, а Зубу — кости да объедки.
Я завязал мешок. Невелика, а всё ж добыча. Самое главное сейчас было не серебро. Я этой ночью подтвердил имя Ставра, да узнал что над Ставром ещё кто-то есть.
Управились скоро. Мешки за плечи, тела оставили лежать как лежат. Лучины я велел погасить — не ровён час, займётся сухое дерево. В темноте «Бочка» стала просто чёрным сараем на сваях, каких по реке сотни. Мало ли что там, внутри. Ночью никто и не сунется.
Дверь, что Бугай высадил, мы приладили на место как могли — привалили, чтоб с виду стояла. Случайный глаз скользнёт и не зацепится, а к утру, когда найдут, так пускай находят. Перепились лихие люди, сцепились да и вырезали друг друга. Темна вода. Спросить не с кого.
Вышли порознь, как и пришли. Пятёрками уходили в разные проулки, чтоб не валить толпой. Я уходил последним, с Волком и Бесом.
Старые причалы спали. Туман натянуло с реки, он лёг по мосткам, и в нём тонули чёрные склады и скрывалась за спиной мёртвая корчма. Где-то брехнула собака и смолкла.
У выхода с причалов стоял Ратша, опершись на копьё, неподвижный, как столб. Он отвёл свой десяток, как и обещал, а сам встал тут — последним заслоном, чтоб ни одна лишняя душа не сунулась на причалы, пока мы делаем дело. Всё слышал, надо думать, но не двинулся.
Я поравнявшись с ним. Мы глядели друг на друга в темноте.
— Дело сделано, — сказал я тихо.
Ратша помолчал. Потом кивнул. Не было в этом кивке ни радости, ни торжества. Он только выдохнул, потому что с него, наконец, сняли давящую ношу.
— Доброе дело сделали. Паскуда эта житья людям не давала. Последнее обирала, девки молодые пропадали. Ступай, — обронил он так же тихо и, когда я уже двинулся мимо, добавил в спину: — Поутру гляну.
Я не ответил. Да он ответа и не ждал.
Я шагнул в туман, и темнота старых причалов сомкнулась за мной, как та вода над Зубом.
Глава 24
Светало, когда мы вернулись на двор Третьяка.
Ночь ещё держалась по углам, в тенях под навесами, но небо над частоколом уже посерело, и первые петухи драли глотки по соседним дворам. Мы вваливались по двое, по трое, как уговорено, и сходились в большой комнате. От мужиков валил пар. Несло потом, рекой, чужой кровью, что засохла на рукавах коркой.
Спать никто не думал. Кровь в ещё кипела после ночного дела, и они переговаривались все вместе, перебивая друг друга, заново проживая бойню — кто кого, да как Бугай дверь снёс, да как Зубовы вылетали под болты.
Я велел затопить баньку, что лепилась у Третьяка в углу двора. Грязь смыть, кровь отмыть — чтоб днём по городу ходили не мясники с гулянки, а тихие торговые гости. Мужики потянулись париться по очереди. Отмокали и заново перевязывали ссадины. Их было немного, тех ссадин. Я ещё раз пересчитал своих, всех до единого, и только тогда, наконец, выдохнул. Все целы.
Когда отмылись, я вытряхнул на стол добычу.
Серебро звякнуло о доски. Зубова заначка показалась на свет — горсть монет, обломки гривен, перстни, серьги. Сверху легло то, что собрали в самой «Бочке»: хорошие ножи, пара кошелей с поясов. Невелика гора, но для ватаги, что год назад щипала купеческие лодчонки по мелочи, и это был хороший куш.
Дулил я при всех, как заведено. Правило это свято, потому что добычу таить нельзя, иначе свара может начаться. Долю в общак закинул — на чёрный день. Потом долю каждому в руки раздал. Карасику тоже дал и пацан заулыбался счастливо, вертя в руках свой новый нож. Слова поперёк не сказал никто. Мой помощник честно бегал к страже и вернулся вместе с нами.
— За Кормчего! — гаркнул кто-то, и они весело подхватили, выкрикивая вразнбой.
Их можно понять. Это была первая по-настоящему большая победа в городе. Мы вырезали того, кто этот город под собой держал. Вошли и вышли, не потеряв ни одного. Им было чему радоваться.
Сам я не радовался. Мозги кипели, просчитывая варианты. У меня в ушах всё стоял тот предсмертный Зубов смех и слова его кололи как заноза под ногтем: не пса вы убили, лесные. В берлогу влезли.
Будь это пустая брехня загнанного человека, я бы её отбросил, как Волк отбросил. Но я слишком долго ходил среди людей, которые врут, чтоб не отличить ложь от правды на слух. Зуб не врал, а радовался. Радоваться перед смертью человек может только тому, что забирает врага с собой, пусть и не своей рукой. Он знал что-то, чего не знал я. И это что-то теперь не давало мне покоя.
Серебро на столе, враг на дне реки, свои все живы, но спина у меня холодела, будто кто-то большой и невидимый уже глядел на нас из темноты — оттуда, куда я ещё и заглянуть не успел.
Но это всё лирика. Нужно идти и узнавать — чем кончилось утреннее вече, как лёг Ставр, кто и как его валил. Праздник подождёт, потому что работа ещё не сделана.
Я поднялся. Хохот примолк, на меня обернулись.
— Гуляйте, — сказал я. — Заслужили. Но в меру. К полудню чтоб все были трезвы и при оружии. Может статься, понадобитесь. — Я кивнул Волку. — За старшего ты. Двор не покидать, наружу поодиночке не соваться, чужих не пускать. Я в город.
— Один? — Волк поднялся следом, нахмурился. — Дай хоть Беса.
— Один. Беса тоже тут оставь, при тебе. — Я накинул простой кафтан, неприметный. — К Греку схожу, разнюхаю, чем утро обернулось для боярина.
Волк глядел на меня, и я видел, что чует он то же, что и я, только нутром.
— Ты чего смурной, Кормчий? — спросил он тише, чтоб остальные не слышали. — Пса завалили, серебро взяли. Чего ещё-то?