Хакер. Новый мир, стр. 2

– Ладно, Берт, посмотрим, сколько с меня?

– Сотня, – пожал плечами «врач», – стандартный же набор.

– Скину чуть позже, хорошо? Не брал с собой планшет, – резюмировал Лен.

«Что за имена такие?» – ощущения мои изменились. С момента, как стал понимать говоривших, наступило какое-то облегчение, что ли. С каждой минутой в голове становилось все светлее и, похоже, мысли начали укладываться в какое-то подобие порядка.

Итак, я где-то хрен знает где, хрен знает кто и когда. Мое тело детское, говорю на незнакомом языке и понимаю говорящих со мной. Все вокруг, от людей до техники, совершенно незнакомо и вызывает неподдельный интерес. Что будет дальше, поживем – увидим. И да, я наконец вспомнил, кем я был.

Здравствуете, я Иван Игоревич Бельский, мне шестьдесят три года… было… когда-то. Я специалист по компьютерной безопасности, работал на Ленинградской АЭС. Последние воспоминания датирую две тысячи пятьдесят седьмым годом, дальше темнота и детское тело. В тот день на станции происходила какая-то чертовщина, по-другому не скажешь. Попеременно отключалось оборудование, слава богу, что все системы дублированы неоднократно и остановки реакторов не произошло. Или произошло? Черт, а может, это реально грохнулся реактор или даже вся станция? Я помер быстро и безболезненно, а как я очутился здесь? Реинкарнация? Чушь, не верю. Но тогда как объяснить происходящее? Интересно, что подразумевал этот самый Лен, говоря о том, что для него главное, чтобы я работал? Кем? Я же – ребенок!

Место жительства мое – подстилка в темном помещении. Ладно хоть не таком вонючем, как то, в котором я впервые в новой жизни пришел в себя. Ну да, новая жизнь, как это еще назвать? Я теперь ребенок и делаю то, что от меня требуют. Как будут меня использовать, я узнал уже на следующий день… или ночь? В общем, через какое-то время. Мое непонимание того, где нахожусь, полная дезориентация, объяснилась просто. Для местных просто, для меня это был шок. Я на какой-то космической станции, хрен знает вообще, где это, но оказывается, в космосе мы, земляне, каковым я осознавал себя, точно не одни. Далеко ли моя родная планета, существует ли она вообще, не знаю ничего, а вот то, что из меня пытаются сделать банального воришку, понял быстро.

Таких, как я, было немало, пятнадцать мальчишек и пяток девочек, все разного возраста, но старше десяти лет, на мой взгляд, не было никого. Самому мне, опять же по личным ощущениям, было лет пять-шесть, не больше, перспективы – очуметь просто. Второй раз прожить детство, играющую гормонами юность, переход во взрослую жизнь, ответственность за близких…

Техника, на первый взгляд, достаточно сильно похожа на земную, но уровень этой самой техники на порядки выше. Взять хоть ту же одежду, это больше всего напоминало термобелье, но какое-то непривычное. Внутри мягко и тепло, снаружи как комбинезон из неизвестного материала. Электроника чудная, с возможностью построения 3D-проекций прямо перед глазами и абсолютно вся с голосовым управлением. С помощью каких-то планшетов нас обучали примитивному взлому замков и устройств защиты. Как я понял, именно для этих целей и держали детей. Мы вызываем меньше подозрений, взрослые люди более лояльны к детям и редко ждут от нас чего-то дурного. Заниматься этим не хотелось вообще, но что поделаешь, никто не спрашивает твоего мнения. Мы привязаны к хозяевам не только ремешком на шее, это, кстати, самый настоящий рабский ошейник, а и банальной едой. Где на космической станции ребенку взять еду? Правильно, негде, вот и делаешь все, что от тебя требуется, в надежде получить вечером кусочек «пластилина». Да, беда с этим развитым миром, хотя даже представления еще нет о том, что это за мир вообще. Еды в моем понимании нет совсем, а уж нас, детей, и вовсе кормят вот этим. «Пластилином» я назвал это не просто так. И по внешнему виду, и по ощущениям, это и есть пластилин. Так же вязнет на зубах, такой же неприятный на вкус. Название у данного вида пищевого продукта – «рацион»: калорийное, практически полностью безвкусное нечто с легким запахом… бисквита. Это самое близкое, с чем у меня возникла ассоциация. Откусываешь, жуешь, во рту эта субстанция начинает медленно таять, и ты насыщаешься. Далеко не полностью, слишком мало дают, раз в день кусочек размером десять на десять сантиметров. Видел я рацион целиком, кажется, если не ошибаюсь, его один делят на всех. С голоду не сдохнешь, но и растолстеть не получится никогда. Сильнее еды проблема с водой, ее очень мало, просто совсем мало. Три раза в день подходишь к какому-то кранику, напоминающему маленький фонтанчик, наклоняешься над ним, и вверх, тебе в рот, устремляется тонкая струйка воды, глотков на пять, не больше. Напиться – нереально, лишь горло смочить, при этом вода имеет явно тухлый привкус.

Этот самый Лен, ставший одним из первых местных, кого я здесь увидел, оказался человеком напрочь корыстным и равнодушным. Его интересовал только результат, это для меня было как-то непривычно и неприятно, но позже я осознал, что таково здешнее общество вообще, мир победившего индивидуализма. Все и всегда упирается в деньги и ценности, есть еще власть, но здесь, в этом самом месте, она выражается только во власти взрослых над детьми. Ничего из истории жизни и развития этого, нового для себя общества я пока не знаю, как они пришли к такому, к такой жизни, непонятно, но все заточено только на получение выгоды, а она здесь одна – деньги.

Я попытался разузнать у других детей, кто они и откуда, получал практически одинаковые ответы: всех похитили и продали, очнулись уже здесь, баста. То, что здесь развита активная работорговля, воспринял тяжело, все же развитое общество, техника такая, что землянам и не снилась, а поди ж ты, рабство. С первого взгляда, дикость, но на практике все очень просто. Можно развивать себя, технологии это позволяют, но это большие деньги, гораздо проще купить рабов, они дешевы, и использовать их труд. Даже заменить рабов на роботов, как мечтали когда-то на Земле, не выйдет, дорого.

Прошло какое-то время, прежде чем я узнал хоть что-то о жизни вообще. В этом мире, или времени, правят технологии. Личные нейросети, различные импланты, дроны и дроиды, космические корабли и станции, чипы и прочее, но – все стоит денег. Больших денег. Даже у наших хозяев, тех, что занимаются с нами, нет установленных личных сетей, они дороги. Правда, я не совсем точен, тут еще дело в том, что каждый, кто стремится установить себе чип и личную сеть, боится ошибиться. Все они – одноразовые. Имплант нейросети вживляется прямо в мозг и срастается с ним, становясь одним целым, это своего рода человеческий апгрейд, люди научились усовершенствовать то, что создано свыше. Вряд ли, как мне кажется, это закончится чем-то хорошим. Снять и использовать чью-то бывшую нейросеть можно лишь после смерти, и то ее после этого необходимо «очистить от следов бывшего владельца» специальным устройством, а это очень сложно и, опять же, дорого.

Мы находимся на какой-то богом забытой станции на краю обитаемого космоса, здесь все гораздо проще, чем в обжитых мирах, но оттого и сложнее. Самым ловким и удачливым из нас предстоит «работать» с людьми, остальные пойдут на космические свалки. Не, не в качестве биомусора, а также работать, только работа будет заключаться в кражах информации и электроники не у живых людей, а у охранных комплексов. Если честно, даже не представляю, как работать с «людьми», нужно каким-то образом вытягивать данные, передавать их нужным людям, но это очень сложно. А вот работа на свалках меня заинтересовала, там лишь техника, и обходить ее защиту мне интересно, ведь если вспомнить, я именно безопасник, да, думаю, это по мне.

Вообще, кажется, что мне повезло именно в том, что я – ребенок. Взрослые рабы идут на рудники, понятно, что в этом мире это не с киркой работать, но и хорошего мало. Техника же, а для меня еще и совершенно запредельного уровня, меня даже манила. Интересно, как все это получится, в смысле, на деле.