Наладчик. Трилогия (СИ), стр. 91

Она увидела меня. Ее глаза радостно вспыхнули. Марина бросилась мне навстречу.

– Гена! Я слышала новости! Тебя вводят в райком комсомола! Это же потрясающе! Поздравляю от всей души!

Я вежливо кивнул. Я держал безопасную дистанцию.

– Спасибо, Марина Александровна. Стараемся соответствовать оказанному доверию.

Она подошла ближе. От нее тонко пахло дорогими ленинградскими духами и старой бумагой.

– Гена, ты должен использовать эту площадку. Я могу помочь тебе. У меня есть потрясающие материалы по истории диссидентского движения. Копии редких статей. Мы могли бы организовать под эгидой райкома клуб политических дискуссий. Свободное обсуждение… Поиск новых путей…

Мой внутренний радар завыл боевой сиреной. Эта наивная девочка тянула меня в болото. Диссидентство в семьдесят первом году – это прямая путевка на лесоповал или в психушку. Контора не дремлет. Я не собирался ломать себе и друзьям жизнь ради чужих романтических иллюзий.

Я жестко перебил ее.

– Марина Александровна. Вы забываетесь. Свободные дискуссии – это прекрасно на теплой кухне под сладкий чай. А в райкоме мы занимаемся реальной работой. Диссиденты не чинят моторы ветеранам. Они не патрулируют темные улицы в мороз. Они только чешут языками. Мне болтуны не нужны. Мне нужны люди дела.

Ее улыбка мгновенно увяла. В глазах мелькнула горькая обида.

– Ты стал аппаратчиком, Гена, – с горечью произнесла она. – Ты продался системе. Ты предал свой светлый ум.

Я усмехнулся. Я посмотрел на нее холодным, усталым взглядом старика.

– Я не продался, Марина. Я грамотно встроился в систему. И я заставил ее работать на пользу конкретным людям. А ваши подпольные стихи и тексты Солженицина никого не согреют. Они никого не накормят. Всего доброго.

Я развернулся и ушел прочь. Жестоко. Но необходимо. Я обрезал опасные концы. Мне не нужны были слабые звенья в цепи. Моя армия должна быть чистой. Моя официальная биография должна быть кристально идеальной.

Вечером того же дня я зашел за Светочкой.

Моя любимая девочка ждала меня возле служебного входа в Универмаг. Она была плотно закутана в пушистую серую шапку. Щеки ярко горели на морозе. В руках она держала перевязанные бечевкой фигурные коньки.

– Геночка! – она радостно бросилась мне на шею.

Я подхватил ее. Я закружил ее в воздухе. Морозный воздух смешался с тонким ароматом ее земляничного мыла. Мое ледяное сердце старого солдата таяло каждый раз рядом с ней.

– Ну что, великая фигуристка? Покоряем лед? – я забрал у нее тяжелые коньки.

Мы поехали на ВДНХ. Знаменитый открытый каток переливался разноцветными гирляндами. Из громкоговорителей лилась задорная музыка. Люди смеялись. Молодежь носилась паровозиками.

Я туго зашнуровал ей ботинки. Света неуверенно встала на гладкий лед. Она пошатнулась. Я крепко взял ее за руку.

– Держу. Не бойся. Я рядом.

Мы покатились по сверкающему кругу. Мороз нещадно щипал лицо. Скорость опьяняла. В моей прошлой жизни я катался на коньках крайне редко. Мои колени ныли от старых боевых ран. А сейчас мое восемнадцатилетнее тело работало как идеальная, смазанная пружина. Я легко скользил спиной вперед. Я тянул Свету за собой.

Она громко смеялась. Ее глаза светились абсолютным, незамутненным счастьем.

– Гена, ты такой молодец! – кричала она сквозь встречный ветер. – Ты всё умеешь! Зоя Михайловна сказала про райком! Ты теперь большой начальник!

Я резко затормозил. Ледяная крошка брызнула из‑под стальных лезвий. Я притянул ее к себе.

– Я не начальник, Светик. Я твой личный охранник. И твой личный музыкант. Остальное – это просто инструмент.

Я крепко поцеловал ее. Ее губы были холодными, но быстро согрелись. Мир вокруг перестал существовать. Не было ни КГБ, ни комсомола, ни уличных банд. Была только эта чистая девочка в пушистой шапке. И был я. Человек, получивший второй шанс.

Жизнь бурлила. Наша музыкальная группа «Гром» тоже не стояла на месте. Мы собирались в теплом подвале у Славы Джими. Волосатый звукорежиссер был в настоящем экстазе.

– Чуваки! – вопил Джими. Он размахивал бобиной с магнитной лентой. – Наша первая запись разошлась по району! Ко мне вчера приходили фарцовщики с Арбата. Просили скопировать! Вы становитесь легендой! Вы рвете шаблоны!

Шуруп гордо гладил гриф своей чехословацкой бас‑гитары.

Давид лупил палочками по барабанам. Сын второго секретаря обкома окончательно влился в наш пролетарский коллектив. Он нашел здесь свободу.

Я взял гитару. Я подключил шнур к ламповому усилителю.

– Слава, готовь пульт. Сегодня пишем новую вещь. Лирику.

Парни удивленно переглянулись. Они привыкли к моему жесткому ритму. Они привыкли к злому, бескомпромиссному року.

– Лирику? – недоверчиво переспросил Витька. – Про любовь, что ли?

– Про жизнь, Витя. Про то, что у каждого солдата должен быть дом. И у каждого пацана должна быть мечта.

Я ударил по струнам. Перебором. Мягко. Без перегруза. Я решил сыграть им песню, которая в моем времени рвала гитарные струны у каждого подъезда. Я настроился на нужный лад.

Голос мой зазвучал хрипло, но тихо.

– Напои меня водой твоей любви. Чистой, как слеза младенца… Прилети ко мне стрелой, восхитительной стрелой, в сердце, в сердце…

Гарик напишет эту песню еще нескоро. Но здесь, в подвале ДК, в семьдесят первом году, она звучала как гимн нашей собственной молодости. Парни замерли. Бас Шурупа вступил мягко, тактично. Давид ритмично отбивал такт щеточками.

Слава Джими сидел за пультом. Он закрыл глаза. Он качал головой в такт музыке. Звук лился легко и свободно. Я пел о любви. О чувствах, которые пробиваются сквозь серые будни.

Когда я закончил, в подвале повисла долгая тишина.

Джими медленно стянул наушники.

– Мэн… Это порвет все девичьи сердца в этом городе. Ты просто гений.

Я отложил гитару. Я не гений. Я просто ретранслятор. Но этот ретранслятор работает без сбоев.

Идиллия не могла длиться вечно. Любой карьерный взлет привлекает стаи завистников.

В конце января я пришел в свой новый кабинет в райкоме. На двери блестела свежая табличка с моей фамилией. «Заместитель заведующего отделом». Звучит солидно. Пахнет деревом и властью.

Я открыл дверь. В моем кресле сидел посторонний человек.

Это был незнакомый мне тип. Лет тридцати. Лицо острое, мышиное. Волосы гладко прилизаны. На столе перед ним лежала пухлая папка.

Я спокойно закрыл дверь. Я уверенно подошел к столу.

– Доброе утро. Вы ошиблись кабинетом. Попрошу освободить место.

Тип мерзко усмехнулся. Он не встал.

– Геннадий Мордов. Очень приятно. Я – товарищ Смирновский из городского комитета комсомола. Ревизионная комиссия.

Я внутренне напрягся. Смирновский. Фамилия похожа на моего куратора из КГБ, но это был совершенно другой человек. Типичный бюрократ. Крючкотвор. Канцелярская крыса.

– Слушаю вас, товарищ Смирновский. Какими судьбами на нашу территорию?

Ревизор похлопал ладонью по папке.

– Знаете, Мордов. Ваш стремительный карьерный взлет вызывает серьезные вопросы у руководства горкома. Еще вчера вы – уличный драчун. А сегодня – надежда района. Вы создали странный отряд. «Экспериментальный». Без утвержденного горкомом устава. Ваши люди ходят в спортивных костюмах. Они применяют силу к гражданам. У нас есть тревожные сигналы.

Он достал из папки лист бумаги.

– Анонимные сигналы. Граждане жалуются на произвол ваших дружинников. Говорят, вы занимаетесь откровенным самоуправством. Превышаете полномочия.

Я мгновенно просчитал ситуацию. Это был пламенный привет от Игоря Вельтищева. Комсорг испугался моего возвышения. Он испугался за свое место. Он натравил на меня городскую проверку через свои связи. Он решил бить чужими руками. Грязной бумажной волокитой.

Ревизор победно смотрел на меня. Он ждал путаных оправданий. Он ждал испуга.

Я не стал оправдываться. Оправдывается только виноватый. Я сразу перешел в жесткую атаку.