Наладчик. Трилогия (СИ), стр. 74
Штерн барабанил пальцами по столу. Моя логика была железной. Спецназ КГБ не выезжает на случайные сработки сигнализации. Это была спланированная засада.
– Седой стрелял, – тихо сказал миллионер. – Скрипач в больнице с пробитым легким. Касса уплыла.
Он поднял глаза на меня.
– Почему ты не предупредил их?
– Я не самоубийца, Лев Борисович, – я жестко усмехнулся. – Орать через забор, когда по периметру уже бегут люди с автоматами? Да я бы лег рядом с ними. А у меня пацаны молодые. Я их под пули не подставлю. Мы свою часть договора выполнили чисто. Что касается шухера, то метнули в стекло камень. И попали! А уж с какого перепуга эти двое начали шмалять… То их спросить надо!
Штерн долго молчал. Он взвешивал мои слова. Паранойя подсказывала ему, что крыса сидит выше. В ОБХСС или в директорате комбината. Уличная шпана просто не могла организовать такую сложную многоходовку с привлечением КГБ. Мой статус уличного гопника сыграл мне на руку.
– Ладно, Гена, – Штерн тяжело вздохнул. Одел очки. – Я тебе хотя и не до конца верю, но чую, что ты прав. Менты бы повязали всех. А ты ушел и своих увёл. Молодец. Чуйка – это главное в нашем деле.
Он открыл ящик стола. Достал пачку денег в банковской упаковке. Вытащил несколько двадцатипятирублёвых, протянул мне.
– Здесь аванс. Седой отыгрался. Но свято место пусто не бывает. Мне нужна силовая поддержка. Баксан совсем оборзел. Вчера его урки обчистили мой склад с тканями. Они думают, я ослаб. Что без них уже не могу ничего сделать.
Глаза цеховика блеснули холодной яростью.
– Мне нужно, чтобы ты вырезал эту опухоль. Возьми район под полный контроль. Уничтожь Баксана. Растопчи его банду. Мне нужна тишина на улицах. Справишься – будешь купаться в золоте.
Я взял деньги. Убрал их во внутренний карман куртки.
– Баксан будет отмудохан, Лев Борисович. Дайте мне пару недель.
Я встал и вышел из кабинета. Моя спина была мокрой от пота. Я обвел старого волка вокруг пальца. Теперь у меня был официальный заказ на уничтожение криминальной банды. И финансирование. Мой план работал как швейцарские часы.
На следующий день я приехал в ПТУ. Жизнь здесь кипела своим чередом. Пахло краской, пирожками из столовой и жженой проводкой.
В коридоре меня перехватил Шуруп. Витька выглядел встревоженным.
– Генка! Тебя комсорг искал. Вельтищев. Злой как собака. Приказал сразу к нему зайти.
Я кивнул. Поправил воротник. Направился в кабинет Комитета Комсомола.
Игорь Вельтищев сидел за своим модным столом. Он курил болгарскую сигарету. Воздух в кабинете был сизым. Увидев меня, он не улыбнулся.
– Закрой дверь, Мордов, – сухо бросил он.
Я закрыл дверь. Присел на стул. Закинул ногу на ногу.
– Слушаю, Игорь Ростиславович.
Вельтищев затушил сигарету в хрустальной пепельнице.
– Гена, ты берега попутал. Что за беспредел творится в районе? Мне в райком звонят из милиции! Твой Экспериментальный отряд превратился в банду громил!
Он вытащил из папки бумагу. Потряс ей в воздухе.
– Участковый Сидорчук пишет рапорты! Вы избиваете людей в подворотнях. Вчера твой Кабан спустил с лестницы двух грузчиков у магазина. Позавчера вы выкинули из пивной компанию работяг. Вы носите красные повязки, а ведете себя как фашисты на оккупированной территории!
Я спокойно посмотрел на него. Игорек трусил. Он боялся за свое теплое место.
– Грузчики воровали дефицитный товар через черный ход, Игорь, – мой голос был ровным. – А работяги приставали к буфетчице и били посуду. Сидорчук пишет рапорты для проформы. По факту на районе упала преступность. Ни одной кражи. Ни одного изнасилования.
– Вы сломали ногу человеку в заброшенной котельной! – взвизгнул комсорг. – Об этом гудит всё училище!
– Этот человек пытался изнасиловать нашу учительницу, – я подался вперед. Глаза мои сузились. – Марину Александровну. Ты хочешь, чтобы я привел ее в райком, и она дала показания? Рассказала, как комсомольская организация закрывала глаза на уличный террор?
Вельтищев побледнел. Упоминание райкома сбило с него спесь. Он сглотнул.
– Марина Александровна? Учительница? Почему она молчит?
– Потому что ей стыдно. А мы решили вопрос тихо. Без милицейской волокиты.
Я встал. Оперся кулаками о его стол.
– Слушай меня, Игорь. Ты получаешь благодарности за снижение преступности среди молодежи. Твоя карьера летит вверх. Я делаю за тебя черную работу. Мои парни рискуют здоровьем. Мы чистим этот город от мрази. Не лезь в мои методы. Просто сиди ровно и выписывай нам грамоты. Иначе я сниму повязки со своих пацанов. И район снова утонет в крови. А тебя снимут с должности за некомпетентность.
Я развернулся и пошел к выходу.
– И да, – я остановился у двери. – Мы вечером играем концерт в ДК Железнодорожников. Аппаратуру мы достали сами. Тексты я утверждать не буду. Приходи. Послушаешь настоящую музыку.
Я захлопнул дверь, оставив комсорга вариться в собственном соку. Бюрократы понимают только язык силы и угрозы карьере.
В коридоре меня ждал еще один сюрприз.
Марина Александровна. Она стояла у окна. На ней был строгий серый костюм, а вот глаза блестели тревожным огнем. Увидев меня, она быстро подошла.
От нее тонко пахло ленинградскими духами.
– Гена… Здравствуй.
– Добрый день, Марина Александровна. Вышли на работу? Как самочувствие?
Она нервно поправила очки.
– Спасибо. Всё хорошо. Я хотела поговорить. Ты не мог бы зайти ко мне сегодня? У меня есть для тебя новые книги. Переводы. Очень редкие.
Мой внутренний радар заверещал. Интеллигентная девочка искала встреч. Она видела во мне грубую, первобытную силу. Эта сила пугала ее и одновременно манила. Классический синдром спасителя.
Я должен был отрезать эту нить. Жестко и сразу. Светочка не простит мне романов на стороне. А подвергать Марину опасности со стороны Баксана было нельзя.
– Марина Александровна, – я сделал шаг назад, увеличивая дистанцию. – Я очень ценю вашу заботу о моем интеллектуальном развитии. Но у меня нет времени на чтение. У меня много физической работы.
– Гена, ты губишь себя! – она всплеснула руками. – Твой ум, твоя глубина… Ты не должен оставаться в этой грязи! Ты должен поступать в институт! Я помогу тебе с подготовкой!
Я посмотрел на нее с легкой грустью. В ее мире всё было просто. Книги, институты, светлое будущее. Она не знала, что я убивал людей в горах. Не знала, что я вскрывал сейфы и пил водку с теневыми миллионерами.
– Грязь, Марина Александровна, бывает разная, – мой голос стал холодным. – Моя грязь реальная. В ней живут люди. И кто‑то должен эту грязь убирать. Институты подождут. Спасибо за книги, но я обойдусь. Берегите себя. Вечером по улицам не ходите.
Я развернулся и ушел. Она смотрела мне вслед. Я чувствовал ее растерянный взгляд между лопаток. Жестоко. Зато честно. Я солдат, а не студент‑романтик.
Вечером я зашел за Светочкой. Она заканчивала смену в Универмаге.
В рыбном отделе пахло селедкой и мороженым хеком. Света снимала белый халатик. Увидев меня, она расцвела. Ее щеки порозовели.
Она подбежала. Обняла меня за шею.
– Геночка! Ты пришел!
Я поцеловал ее в теплую макушку.
– Я же обещал. Сегодня наш день. Идем гулять, а потом на репетицию.
Мы вышли на заснеженный проспект. Света держала меня под руку. Снег скрипел под ботинками. Мы смеялись. Я травил ей байки из жизни училища, аккуратно обходя острые углы.
Внезапно она остановилась. Принюхалась. Посмотрела на меня с легким подозрением.
– Гена… А чем это от тебя пахнет?
Я напрягся.
– Чем? Снегом. Куревом.
– Духами пахнет, – она нахмурила аккуратные бровки. – Женскими. Тонкими такими. Не моими.
Черт. Запах Марины Александровны. Я стоял с ней в коридоре всего минуту, но чуткий девичий нос уловил чужой парфюм. Ревность – страшное оружие.