Наладчик. Трилогия (СИ), стр. 62
Игорек думал ровно тридцать секунд. Жажда карьеры победила осторожность.
– Готовь списки, Мордов. Я выбью вам повязки и удостоверения. Но помни: если вы устроите беспредел, я от вас открещусь.
– Безусловно, Игорь Ростиславович. Мы же комсомольцы – люди чести!
Я вышел из кабинета. Так‑так‑так… Ловушка захлопнулась. Мы получили легальную крышу. Теперь мы могли ходить по улицам толпой и бить морды на законных основаниях. Майор Смирнов будет доволен. Я создаю идеальную маскировку для своей банды.
Вечером мы вышли на первое дежурство.
Нас было пятеро. Я, Кабан, Шуруп и двое мотористов. На левых рукавах курток алели новенькие повязки. В карманах лежали нужные книжечки. Мы шли по проспекту широкой шеренгой. Плечом к плечу.
Осенний вечер был холодным. Фонари светили тусклым желтым светом. Люди спешили по домам. Они косились на нас. Сначала с опаской. Крепкие, бритоголовые парни в рабочих куртках всегда внушали страх. Но потом они видели повязки. И страх сменялся удивлением.
Мы патрулировали район.
Возле пивного ларька стояла кучка местных алкашей. Они громко матерились, бросали окурки на асфальт. Один из них, нетрезвый мужик в кепке, докопался до проходящей мимо женщины. Он дернул ее за рукав пальто.
– Слышь, краля! Одолжи рублик на опохмел!
Женщина испуганно отшатнулась.
Мы подошли вплотную. Я кивнул Кабану.
Серега шагнул вперед. Он молча, без замаха, сгреб алкаша за воротник пальто. Оторвал его от земли. Алкаш пискнул. Кепка слетела с его головы.
– Извиняйся, животное, – пробасил Кабан.
– Мужики… вы че… я ж просто… – заблеял пьяница, болтая ногами в воздухе.
– Извиняйся! – Кабан тряхнул его так, что у того клацнули зубы.
– П‑простите, гражданочка! Бес попутал!
Кабан разжал пальцы. Алкаш рухнул в лужу.
– А теперь собрали свои манатки и сдриснули отсюда, – мой голос был ледяным. – Чтобы я вас возле ларька больше не видел.
Алкаши сдуло ветром. Женщина с благодарностью посмотрела на нас.
– Спасибо вам, ребята. Вы из дружины?
– Экспериментальный оперативный отряд, – с гордостью выпалил Шуруп. У него грудь колесом ходила.
Мы пошли дальше.
В тот вечер мы разогнали еще две компании пьянчуг. Помогли старику донести тяжелую сумку до подъезда. Проводили до дома стайку девчонок из швейного училища. Девчонки строили глазки Кабану. Серега краснел и глупо улыбался.
Мы возвращались в общагу. Пацаны были прямо на взводе. Адреналин бурлил в крови. Они чувствовали себя героями – Робин Гудами советского разлива. Ими восхищались. Их боялись. У них была власть. И эта власть была легальной.
– Видал, Гендос, как тот хмырь в лужу сел? – гоготал моторист Леха. – А девчонки‑то, девчонки! Прямо кипятком писали!
Я шел молча. Курил. Я знал цену этому восторгу. Власть – это самый сильный наркотик. Сильнее водки и сильнее портвейна. Власть развращает. И сейчас мне нужно было использовать этот наркотик правильно.
Моя цель не состояла в том, чтобы воспитать тимуровцев. Тимуровцы не смогут противостоять уркам Баксана. Тимуровцев не примет под свое крыло цеховик Штерн. Мне нужны были волки. Волки в овечьей шкуре.
На следующий день я встретился со Светочкой. Мы шли по набережной Москвы‑реки. Ветер трепал ее темные волосы. Она куталась в легкий плащ. Я же обнимал ее за плечи, согревая.
– Гена, я так за тебя боюсь, – она подняла на меня свои огромные глаза. В них стояла тревога. – Весь Универмаг гудит. Говорят, ты теперь главный в какой‑то новой дружине. Что вы бандитов ловите. Это правда?
– Слухи преувеличивают, Светик, – я ласково поцеловал ее в холодный нос. – Мы просто гуляем по вечерам. Гоняем пьяниц. Помогаем бабушкам переходить дорогу. Ничего опасного. Многие нам даже спасибо говорят.
Она прижалась ко мне:
– Обещай, что не полезешь на рожон. Зоя Михайловна говорит, что в районе появились плохие люди. С ножами ходят.
Я вспомнил перекошенное лицо Баксана в подворотне. Вспомнил хруст его сустава.
– Не переживай, родная. Плохие люди нас боятся, а у нас всё под контролем.
Я врал ей. И мне было от этого тошно. Но я не мог сказать ей правду. Не мог рассказать про майора КГБ. Про Штерна. Про то, что я леплю из своих друзей уличную банду. Мой долг – защитить ее. Любой ценой. А для этого мне придется испачкать руки в дерьме по самые локти.
Прошла неделя.
Наши патрули стали регулярными. Район притих. Местная шпана предпочитала обходить нас стороной. Участковый Сидорчук при встрече довольно жал мне руку.
– Молодец, Мордов. Район чистый. Хоть сплю теперь спокойно.
Но вот я не спал спокойно. Баксан затаился. Он явно копил силы и изучал наши маршруты. Он по‑любому ждал удобного момента. А я ждал случая, чтобы сделать следующий шаг. Шаг за грань. Шаг в темноту.
И этот случай представился в пятницу вечером.
Погода окончательно испортилась. Лил холодный дождь. Мы шли вчетвером: я, Кабан, Михан и Шуруп. Мы свернули в темный переулок за кинотеатром «Космос». Фонари здесь традиционно были разбиты местными маргиналами.
Впереди, возле глухой кирпичной стены, мы услышали пьяный мат и звуки возни.
Мы ускорили шаг. Из темноты вынырнули две фигуры.
Один из них, высокий, грузный мужик в дорогом, но изрядно помятом драповом пальто, едва стоял на ногах. Он был пьян в стельку.
Второй, щуплый паренек в кепке, пытался вырваться из его захвата. Мужик в пальто мертвой хваткой вцепился в воротник паренька и тряс его, как грушу.
– С‑сука! Ты кого обсчитал⁈ – ревел мужик, брызгая слюной. – Да я тебя сгною! Ты знаешь, кто я такой⁈ Я весь ваш таксопарк куплю и продам! Верни сдачу, гнида!
Паренек, видимо, местный таксист, испуганно пищал:
– Дяденька, пусти! Какая сдача? Ты сам мне трешку сунул! Пусти, порвешь куртку!
Мы подошли ближе. Свет далекого фонаря упал на лицо мужика в пальто. Мясистое, красное. На пальцах блестели массивные золотые перстни. Я сразу срисовал типаж. Это был не простой работяга. Зажравшийся барыга, который перебрал в ресторане и решил покачать права перед простым водилой.
– Отпусти парня, дядя, – мой голос прозвучал сухо и резко.
Мужик обернулся. Мутный взгляд скользнул по нашим красным повязкам. Он презрительно скривил губы.
– О, комсомолия нарисовалась! Пошли вон, щенки! Не ваше собачье дело! Я тут с ворьем разбираюсь!
Он оттолкнул таксиста. Тот не стал ждать нового захвата в пьяные объятия. Развернулся и дал деру в темноту дворов.
Мужик покачнулся, сделал шаг в нашу сторону. Сунул руку в карман пальто.
– Я вас сейчас самих в милицию сдам, ушлепки! Я товарища Щелокова знаю!
Он вытащил руку. В пальцах блеснуло стекло. Это была нераспечатанная бутылка водки. Он перехватил ее за горлышко, намереваясь использовать как дубинку.
– Ну, кто первый? Подходи, сопляки! – он пьяно замахнулся.
Это была его фатальная ошибка.
Я даже не успел отдать приказ. Кабан сработал на рефлексах, которые я вколачивал в него весь месяц.
Серега не стал пятиться. Он резко сократил дистанцию. Ушел с линии замаха. Его правая рука, как поршень, влетела мужику в солнечное сплетение. Короткий, жесткий тычок.
Мужик крякнул. Бутылка выпала из ослабевших пальцев. Она ударилась об асфальт, но не разбилась, а покатилась в лужу. Кабан провёл подсечку. Барыга рухнул на спину с тяжелым, мясным стуком. Голова стукнулась о поребрик. Он обмяк. Храп разорвал тишину переулка. Нокаут.
Кабан отступил на шаг. Он тяжело дышал. Посмотрел на свои кулаки.
– Готов, – пробасил он. – Ишь, пугал он нас.
Мы подошли к лежащему. Мужик раскинул руки. Пальто распахнулось. Из внутреннего кармана пиджака наполовину высунулся толстый, туго набитый кожаный бумажник. Он привлекал внимание, как бельмо на глазу. Из него торчали красные десятирублевые и фиолетовые двадцатипятирублевые купюры. Пачка была толщиной в два пальца. Там лежала зарплата советского инженера за полгода.
Все уставились на этот бумажник. В переулке повисла звенящая тишина. Слышно было только, как капли дождя стучат по лужам.