Наладчик. Трилогия (СИ), стр. 139

Зильбер замер. Его зрачки сузились до размера булавочных головок, сфокусировавшись на черном зрачке дула. Воздух с шипением вырвался из его легких. В нос ударил резкий запах страха – мочевого пузыря, не выдержавшего ужаса. Композитор обмочился прямо в шелковую пижаму.

– Доброе утро, маэстро, – мой голос был тихим, ласковым и от этого еще более жутким. – Пришел за гонораром. Концерт на бис прошел успешно.

– М‑Мордов… – просипел он, трясясь так, что задрожала массивная кровать. – Т‑ты… Как ты сюда попал? Охрана… Милиция…

– Твои наемные гопники сейчас лежат в лужах собственной крови и дают показания людям из КГБ, Аркадий Борисович, – я чуть сильнее надавил стволом на его переносицу, заставляя его вжаться затылком в спинку кровати. – Они сдали тебя и Морозова со всеми потрохами. Вы наняли вооруженных бандитов для нападения на комсомольский Центр. Вы знаете, что это такое в Советском Союзе? Это терроризм. Статья пятьдесят восьмая. Расстрел.

Зильбер зарыдал. Настоящими, жалкими слезами стареющего труса, который вдруг осознал, что его связи в Минкульте не спасут его от пули в затылок.

– Геночка… Гена, мальчик мой! – заскулил он, пытаясь сложить руки в умоляющем жесте. – Это всё Морозов! Это он меня подбил! Он сказал, что у него всё схвачено в горкоме, что мы просто вас припугнем… Я не хотел крови! Я же человек искусства!

– Человек искусства не нанимает ублюдков с обрезами убивать детей, – процедил я сквозь зубы. Я взвел курок. Сухой, металлический щелчок прозвучал в тишине спальни как раскат грома.

Зильбер зажмурился и тонко, по‑бабьи заверещал.

– Я всё отдам! Забирай деньги! Забирай аппаратуру! Я напишу отказную от ваших песен! Я уеду из Москвы! Только не убивай, прошу тебя! У меня сердце слабое!

Я смотрел на эту жалкую, дрожащую биомассу, и мне было противно марать о него руки. Убивать эту гниду было слишком большой честью для него. И слишком грязным пятном для меня. Смерть избавила бы его от позора. А он должен был жить с этим позором каждый день.

Я плавно спустил курок, удерживая боек пальцем. Опустил пистолет.

– Ты будешь жить, Зильбер. Но твоя жизнь изменится.

Я отошел на шаг, оглядывая его роскошную спальню.

– К утру ты напишешь чистосердечное признание. Подробное. Как ты воровал чужие песни. Кому и сколько заносил взяток на радио. И главное – как Стас Морозов заставил тебя участвовать в организации вооруженного налета на Молодежный Центр. Ты опишешь каждый шаг, каждую переданную копейку.

Я подошел к столу, взял ручку и стопку нотной бумаги, бросил ему на одеяло.

– Пиши. У тебя десять минут. Если в тексте не будет хоть одной запятой, доказывающей вину Морозова, – я вернусь. И в следующий раз я не буду разговаривать.

Зильбер схватил ручку. Он писал, рыдая, размазывая слезы и сопли по бумаге, исписывая лист за листом. Он сдавал всех: своих подельников в министерстве, Морозова, директоров концертных залов. Он выворачивал свою грязную душу наизнанку, лишь бы спасти свою жалкую шкуру.

Я забрал исписанные листы. Спрятал во внутренний карман.

– Завтра ты идешь в поликлинику. Оформляешь себе инвалидность по состоянию здоровья. Уходишь на пенсию. И чтобы я больше никогда, ни в одном эфире, ни на одной пластинке не видел твоей фамилии. Ты исчезаешь из культурной жизни страны. Ты понял меня, маэстро?

– Понял… Я всё понял, Гена… Я больной человек… Я исчезну…

Я развернулся и вышел из квартиры, даже не оглянувшись на скулящего на мокрых простынях композитора. Половина дела была сделана.

Теперь оставалась вторая половина. Станислав Морозов. Человек из ЦК ВЛКСМ.

Мажора из ЦК я нашел под утро. Он жил в элитном ведомственном доме на Кутузовском проспекте. Пробраться к нему было сложнее, консьержи там не спали.

Но я не собирался вламываться к нему в квартиру. Это был не его стиль. С Морозовым нужно было говорить на его языке – языке аппаратного ужаса.

Я дождался его на подземной парковке, куда он спустился в восемь утра, чтобы сесть в свои служебные «Жигули». Одетый с иголочки, свежий, благоухающий лосьоном после бритья. Он был уверен, что ночью его проблема была решена, и сейчас он поедет на работу праздновать победу.

Я вышел из‑за бетонной колонны и преградил ему путь к машине.

Морозов замер. Ключи выпали из его холеных пальцев и со звоном ударились о бетонный пол. Его лицо перекосило от смеси удивления и первобытного ужаса.

– Ты… Мордов? – он попятился, его спина вжалась в холодную стену. – Почему ты здесь?

Я неторопливо подошел к нему. Достал из кармана пачку исписанных листов – признание Зильбера. Развернул их и сунул ему прямо под нос.

– Читай, Стасик. Читай внимательно. Твой подельник оказался очень плодовитым писателем. Тут статья на двадцать лет с конфискацией имущества. Организация вооруженного нападения, финансирование криминалитета, коррупция в рядах ЦК ВЛКСМ.

Морозов пробежал глазами по строчкам. Его колени подогнулись, он медленно сполз по стене, оседая на корточки прямо в своем дорогом костюме.

– Это ложь… Он всё врет! Я ничего не организовывал! Я только просил их припугнуть вас! Я не знал про обрезы!

– Это ты будешь рассказывать следователю КГБ на Лубянке, Стасик. Мои ребята сейчас как раз передают майору Смирнову тех упырей, которых ты нанял. Они уже поют хором, называя твою фамилию.

Я присел перед ним на корточки. Взял его за аккуратный, шелковый галстук и слегка потянул на себя.

– Ты думал, что можно играть в гангстеров, прикрываясь корочкой ЦК? Ты думал, что жизнь – это шахматы, где пешки можно просто смахнуть с доски? Ты ошибся, мальчик. Пешки иногда оказываются с зубами.

– Что… что ты хочешь? – прошептал он, глотая слезы. Весь его лоск испарился. – Денег? Забирай всё… Мою машину, квартиру… Гена, не губи! У меня отец в министерстве, он меня убьет, если узнает!

– Мне не нужны твои грязные деньги, Морозов, – я брезгливо отпустил его галстук. – Мне нужно, чтобы ты исчез.

Я встал, глядя на него сверху вниз.

– Сегодня ты приходишь на Старую площадь. Кладешь на стол заявление об увольнении по собственному желанию. Пишешь, что осознал свою идеологическую несостоятельность. И уезжаешь из Москвы. Куда угодно. Хоть в ту самую Тюмень, куда ты путевки продавал. Если я узнаю, что ты остался в столице или пытаешься кому‑то мстить… эти бумаги лягут на стол Александру Николаевичу Шелепину. А он с такими, как ты, не разговаривает. Он их стирает в пыль.

Я бросил на пол перед ним копию одной из страниц признания Зильбера.

– Время пошло, комсомолец.

Я развернулся и зашагал к выходу с парковки. Позади меня оставался раздавленный, сломанный человек, чья карьера закончилась так же быстро, как и началась.

Выйдя на залитый утренним солнцем Кутузовский проспект, я полной грудью вдохнул свежий, еще не успевший нагреться воздух.

Война была выиграна. На всех фронтах. Моя Гвардия доказала, что она непобедима. Я уничтожил угрозу, даже не прибегая к помощи своих высоких покровителей. Я сделал это сам, защитив свой дом и своих людей.

Вечером того же дня я стоял у дверей своей комнаты в общаге. Смыл с себя запах крови, пороха и страха. Надел чистую рубашку.

Постучал в соседнюю дверь.

Шуруп открыл мне, потирая глаза. Он выглядел уставшим, но счастливым.

– Генка… Мы их уделали, да? Менты, которых Смирнов прислал, тех троих из подвала забрали. Сказали, оформят по полной программе.

– Уделали, Витя. Уделали, – я тепло улыбнулся и потрепал его по плечу. – Иди спи, радиотехник. Ты заслужил.

Глава 16

«Если вы хотите, чтобы в вашей малогабаритной хрущевке в сорокаградусную жару можно было дышать, не имея дефицитного бакинского кондиционера, не пытайтесь просто гонять по кругу горячий воздух вентилятором. Советская закалка предлагает метод „влажной завесы“: намочите старую махровую простыню в ледяной воде, слегка отожмите и закрепите её прямо перед открытым окном или на пути воздушного потока от вентилятора. Испарение воды заберет лишние градусы, и комната превратится в оазис. В политике и на войне правила те же: если атмосфера накалена до предела, нужно вовремя „вбросить влаги“, чтобы противник расслабился и перестал замечать, как ты затягиваешь удавку».