Наладчик. Трилогия (СИ), стр. 129

Сотни молодых людей. Парни в потертых джинсах и кожаных куртках. Девчонки с начесами и ярким макияжем. Студенты из МГУ в модных свитерах, ПТУшники в рабочих ботинках. Их было не меньше пятисот человек, и толпа всё прибывала. Они шли пешком от метро, стягивались ручейками, образуя море гудящей, наэлектризованной молодости.

Внутри ангара Слава Джими сотворил чудо. Он притащил генератор, подключил гигантские колонки, собранные из динамиков кинотеатра. Сцену сколотили из пустых деревянных поддонов. Света не было, только три мощных прожектора, украденных со стройки, били прямо в центр импровизированной сцены.

В 20:00 я спустился вниз.

За кулисами (если так можно было назвать кучу рваного брезента) царил мандраж. Шуруп трясся, настраивая бас. Давид крутил палочки в потных пальцах. Наш вокалист Рома, паренек с луженым горлом, нервно пил воду.

– Гвардия, – я подошел к ним. Я не стал говорить долгих речей. – Сегодня мы не просто играем музыку. Сегодня мы показываем этим кабинетным крысам, что они не могут запретить нам дышать. Мы играем для своих. Порвите этот зал.

Я кивнул Роме.

– Выходи.

Мы выскочили на поддоны.

Толпа, до этого гудевшая в полумраке ангара, взорвалась диким, неистовым ревом. Пятьсот человек заорали так, что бетонная пыль посыпалась с потолка.

Давид ударил по тарелкам. Шуруп взял жесткий, пульсирующий бас. Я врезал по струнам своей электрогитары, включая максимальный фузз. Звук был грязным, тяжелым, он бил по барабанным перепонкам, заставляя вибрировать внутренности.

Рома схватил микрофонную стойку обеими руками. Он закрыл глаза и выдал в зал ту самую энергию, которой так не хватало этому времени.

Мы играли хиты будущего. Мы играли «Группу крови», мы играли раннюю «Алису», мы выдали им «Скованные одной цепью».

Толпа сошла с ума.

Это не было чинным советским концертом. Это был Вудсток в миниатюре. Парни скидывали куртки, прыгали, врезаясь друг в друга в первобытном танце. Девчонки визжали, размахивая руками. В воздухе стоял густой запах пота, дешевых сигарет и абсолютной, ничем не скованной свободы.

Я рубил по струнам, глядя на это море лиц. Я видел в первом ряду Кабана и Михана, которые с трудом сдерживали напирающую толпу, работая живым щитом. И я видел Светочку. Она стояла чуть сбоку, прижав руки к груди, и смотрела на меня такими глазами, в которых гордость смешивалась со слезами.

Приехавшей милиции люди в серых костюмах показали документы и попросили постоять в сторонке. Для создания видимости порядка. Милиция не смогла отказать этим корочкам.

Мы играли два часа без остановки. Мы выжали из себя всё до последней капли. Когда прозвучал финальный аккорд, я думал, что мои пальцы отвалятся.

Ангар ревел. Они скандировали: «Гром! Гром! Гром!».

Я подошел к микрофону. Дыхание сбивалось. Пот заливал глаза.

– Спасибо, Москва! – крикнул я, и мой голос эхом разнесся под бетонными сводами. – Никто не сможет выключить ваш голос, пока вы сами не решите замолчать! Мы – это мы!

Мы ушли со сцены под оглушительный рев. Слава Джими, плача от счастья, обнимал свои магнитофоны. Шуруп лежал на брезенте, не в силах пошевелиться.

Это была победа. Мы доказали, что можем собрать армию без единой бумажки из райкома.

Но на следующий день мне предстояло закрепить эту победу на бумаге. Аппаратным ударом.

В понедельник утром я, свежий, гладко выбритый и в идеальном костюме, вошел в здание ЦК ВЛКСМ на Старой площади. Пропуск у меня был.

Я миновал гулкие, устланные коврами коридоры. Поднялся на нужный этаж. Кабинет Станислава Морозова.

Секретарша попыталась меня остановить, но я прошел мимо нее, как ледокол, и распахнул тяжелую дубовую дверь.

Морозов сидел за столом, обсуждая что‑то по телефону. Увидев меня, он поперхнулся, бросил трубку на рычаг. Его лицо скривилось от бешенства.

– Мордов! Ты совсем страх потерял⁈ Кто тебе разрешил сюда врываться⁈ – он вскочил с кресла. – Ваша выходка в субботу… Этот подпольный шабаш! Вас всех завтра же исключат из комсомола! К вам ОБХСС выезжает! Вы трупы!

Я спокойно закрыл за собой дверь на ключ.

Неторопливо подошел к его столу. Сел в кресло для посетителей.

– Присаживайся, Стасик. И сбавь децибелы. А то гипертония замучает.

Я достал из внутреннего кармана пиджака плотный серый конверт. Тот самый, который мне вчера вечером передал человек Баринова.

Я бросил конверт на полированную столешницу.

– Что это? – Морозов брезгливо посмотрел на бумагу, но в глазах его уже промелькнул липкий страх номенклатурщика.

– Это, Стас, путевка в жизнь. Твоя путевка, – я откинулся на спинку кресла. – Открывай. Почитай. Там очень увлекательная математика.

Морозов дрожащими пальцами надорвал конверт. Вытащил копии документов.

Его глаза забегали по строчкам. По мере того, как он читал, его холеное, загорелое лицо приобретало цвет старого пергамента. Губы задрожали.

– Это… это фальшивка… – прохрипел он, роняя листы на стол. – Откуда у тебя это⁈

Там были копии распределительных ведомостей на путевки во Всесоюзный пионерский лагерь «Артек». Те самые путевки, которые государство выделяло для лучших пионеров, победителей олимпиад и детей из многодетных семей. И рядом – списки реальных фамилий тех, кто по ним поехал. Дети директоров рынков, дети цеховиков, отпрыски московской торговой мафии. И суммы. Огромные суммы в рублях, которые оседали в земле на даче, оформленной на родственников товарища Морозова.

– Фальшивка? – я жестко усмехнулся. – Экспертиза КГБ так не считает. Оригиналы лежат в надежном сейфе. И ждут моего звонка.

Я наклонился вперед, уперев взгляд в его бегающие глаза.

– Слушай меня внимательно. Твой друг Зильбер уже получил музыкальный привет. Ему на машину сегодня ночью упало пианино. Случайно, с неба свалилось. Ремонту не подлежит. Он сейчас пьет валерьянку и заикается. А ты будешь пить чифир на лесоповале, если не сделаешь то, что я тебе скажу.

Морозов судорожно сглотнул. Весь его комсомольский лоск испарился. Передо мной сидел перепуганный, пойманный с поличным вор.

– Чего ты хочешь? – просипел он.

– Я хочу, чтобы ты навсегда забыл дорогу в наш район, – чеканя каждое слово, произнес я. – Чтобы ты забыл название группы «Гром». Ты отзовешь все комиссии. Ты подпишешь приказ о выделении нашему Экспериментальному Центру новой, импортной аппаратуры по линии ЦК, как передовому коллективу. И ты будешь сидеть тихо, как мышь под веником.

Я встал. Забрал бумаги со стола и убрал их обратно в карман.

– Если я услышу хотя бы один писк в нашу сторону… Эти бумаги лягут на стол председателя Комитета Партийного Контроля. Ты меня понял?

– Понял… – он опустил голову, глядя на свои трясущиеся руки. – Всё сделаю.

– Вот и умница. Работай, комсомолец.

Я вышел из кабинета. В коридорах ЦК всё так же сновали люди с папками, пахло мастикой и кофе. Бюрократическая машина крутилась. Но теперь один из ее винтиков был намертво закручен моей отверткой.

Выйдя на улицу, я полной грудью вдохнул весенний воздух.

Двойной удар сработал идеально. Мы показали силу на улице, собрав пятисотенную толпу, и мы показали силу в кабинетах, прищемив хвост чиновнику.

Моя Гвардия стала неприкасаемой.

Но я знал, что расслабляться нельзя. Когда ты бьешь дракона, на его месте вырастают новые головы. Впереди было лето семьдесят первого года. И где‑то там, в тени, капитан Кротов продолжал рыть носом землю, а генерал Рюмин из Пятого управления расставлял свои невидимые силки.

Я засунул руки в карманы и пошел к метро. Шаг за шагом. Старый солдат в молодом теле продолжал свою необъявленную войну. И я собирался биться до последнего патрона.

Глава 12

«Если у вас в подъезде повадились выкручивать лампочки, не спешите ругаться с соседями, устраивать засады или сидеть в кромешной темноте. Опытный советский жилец знает: достаточно промазать цоколь лампочки обычным канцелярским силикатным клеем или, на худой конец, слегка поскрести резьбу напильником, чтобы она вкрутилась туго, с натягом. Выкрутить ее голыми руками будет уже практически невозможно. В жизни с чужими, навязанными правилами всё работает точно так же: нужно сделать так, чтобы твоя система намертво вросла в их резьбу. И тогда никто не сможет тебя выкрутить без того, чтобы не разбить стекло и не порезать руки в кровь».