Наизнанку (ЛП), стр. 9

— Миледи Косайл? — Я чуть не рассмеялся. — Дорогой Лионель, если уж на то пошло, я бы скорее просверлил свой собственный череп и продолжил дальше.

Было поздно, гораздо позже, чем обычно, но в связи с предстоящим открытием капитан Ван Вут созвал старших офицеров «Деметры» в свою каюту. В этот исключительный час блюда подавать не полагалось, но перед каждым были расставлены шерри и сигары, и мастер Топольский уже весьма похвально прикладывался и к своему бокалу, и к сигаре, глаза его покраснели, щеки пылали, а настроение было на грани буйства.

— Насладитесь этим вечером, джентльмены, — громко провозгласил он, когда я вошел в каюту. — Это будет последний вечер перед тем, как ваши жизни кардинально изменятся! Завтра мы перейдем Рубикон. — Он сделал паузу, чтобы разогнать облачко сигарного дыма. — Мы стоим на пороге вечности. Наши имена будут произноситься в одном ряду с именами Поло, Магеллана и Колумба! Простые картографы, такие как Кук, Мейсон и Диксон, попадут в анналы заслуженной безвестности!

— Возможно, — мягко сказал Ван Вут, пытаясь успокоить своего клиента и в то же время оставаться в рамках вежливости, — возможно, стоит проявить некоторую осторожность, мастер Топольский, пока мы не закончим тщательное обследование прохода при дневном свете.

— Капитан, — дружелюбно сказал Топольский. — Я слишком хорошо вас знаю, дорогой друг. Вы человек страстный. Смелый. Вас не испугает скромное пространство между камнем и водой. Да, обязательно проведите свое исследование — я уверен, что все это должно быть сделано на виду. Но давайте не будем притворяться, что завтра в это же время «Деметра» будет где угодно, только не по ту сторону трещины!

— Сайлас, — дружелюбно сказал Ван Вут, приглашая меня занять место, которое он оставил свободным рядом с собой. — Это все новости, на которые мы могли надеяться, касающиеся нашего дорогого друга из Америки?

— Да, доктор? — осведомился герр Брукер, похожий на сову мастер по изготовлению инструментов. Он был совершенно лыс, если не считать узкой полоски черных волос, идущей от макушки к затылку, словно нанесенной одним мазком кисточкой. — Новости хорошие, да?

— Коронель Рамос пришел в сознание, — доложил я.

— Отлично! — сказал лейтенант Генри Мергатройд, второй по старшинству человек на корабле. Он стукнул кулаком по столу и призвал всех к рукоплесканиям и провозглашению тостов.

— Я убедил его отдохнуть, — сказал я, улыбаясь присутствующим. — Горячо надеюсь, что он полностью поправится, хотя в ближайшие дни все еще сохраняется опасность. Однако коронель Рамос — самый сильный человек, которого я когда-либо знал, и надеюсь, он выздоровеет.

— Вы имели в виду пылкую надежду? — спросила миледи Косайл. — Это правда, что люди со скромным образованием обычно считают эти два слова взаимозаменяемыми, но они не являются точными синонимами.

— Это так? — спросил я, изображая искренний интерес.

— Можно сказать, что «пылкий» подразумевает степень неразумности чувств, выходящую за рамки простого желания. Человек с научными наклонностями будет придерживаться употребления термина «пылкий», если только он не хочет, чтобы его коллеги думали, будто он одержим иррациональностью.

— Я бы этого не хотел, — сказал я со спокойным удовлетворением человека, который расставил ловушку и видит, что она захлопнулась.

— Пожалуйста, миледи, — сказал Мергатройд, наклоняясь, чтобы подлить еще немного шерри в ее бокал. — У доктора был тяжелый вечер. Возможно, его обучение можно было бы временно отложить?

— Если мы не будем заниматься самообразованием, лейтенант, тогда нам придется положиться на доброту других. — Она сделала небольшой глоток шерри. — Но вы правы. Должно быть, это очень утомительное занятие — видеть, как человеку помогают идти к свету, когда он не желает, чтобы его вели.

— Возможно, этот человек хочет всего лишь сам найти свет, — ответил я. — Но ваши добрые усилия замечены, миледи. — Прежде чем она успела что-либо возразить, я немедленно спросил: — Капитан Ван Вут, действительно ли мы нашли залив?

— Все рисунки соответствуют друг другу, Сайлас, хотя при лунном свете мы мало что можем разглядеть. Я думаю, здесь должно быть судоходно. Мастер Топольский сказал мне, что «Европа» была шире в поперечнике, чем «Деметра», и глубже по осадке, хотя я лично не знаю этот корабль. Утром мы понаблюдаем за приливным течением и сами решим, когда лучше вдевать нитку в иголку. Думаю, мы поплывем по течению, если ветер будет дуть нам в спину. Однако, прежде чем мы это сделаем, возможно, мы могли бы более открыто рассказать о том, что ожидает найти экспедиция, помимо лагуны. Когда мы заходили в порт и выходили из него, была необходимость соблюдать секретность, но теперь это время, несомненно, прошло.

Дюпен взглянул на Топольского и получил утвердительный кивок. Молодой картограф расчистил перед собой место на столе и развернул карту, которую, как мне показалось, я раньше не видел. Он придавил ее загнутые края столовыми приборами.

— Объясните, пожалуйста, для удобства наших хозяев, — попросил Топольский, энергично придерживая попыхивающую сигару одной рукой и другой почесывая свою намасленную, надушенную бороду.

— Это лагуна, — сказал Дюпен прерывающимся голосом. Он обильно вспотел, кожа у него была липкой. Острые черты его лица выделялись, словно высеченные из камня.

— К этому мы, мягко говоря, пришли сами, — сказал Мергатройд. Это был хорошо воспитанный ирландец, чья привлекательная внешность не сильно пострадала из-за того, что американцы лишили его глаза. Теперь он носил повязку и, казалось, компенсировал отсутствие глаза, придавая излишнюю выразительность другому. Ни один мужчина на «Деметре» не был способен лучше выразить свои чувства с помощью столь ограниченного средства, даже если бы это было достигнуто простым прищуриванием век или едва заметным отводом взгляда. Он был предан Ван Вуту и еще более предан кораблю, который, как мне кажется, должен был, в свою очередь, перейти к его командованию. К гостям нашей экспедиции он относился так, как можно относиться к какому-нибудь хлопотливому, но выгодному грузу: неприятность, которую следует терпеть, даже баловать, в интересах последующего вознаграждения. Ему не нравился никто из гостей, кроме отсутствующего Рамоса, и его старшинство давало ему привилегию не скрывать своих чувств. В его защиту можно сказать, что его враждебность не была связана с национальностью или вероисповеданием. В то время мы ни с кем не воевали, и поэтому к нашему разношерстному составу из русских, англичан, французов и испанцев (если Рамос все еще считался подданным Испании) относились с полным безразличием.

Мастер Топольский ткнул своей наполовину выкуренной сигарой в направлении карты Дюпена, отчего на чертеж посыпались горячие искры.

— Обратите, пожалуйста, внимание на общую форму объекта, поскольку это будет иметь важное значение для того, что мы можем ожидать увидеть при дневном свете. Отметьте форму лагуны: во-первых, на то, как она простирается вглубь страны и на восток примерно на шесть миль, но никогда не превышает мили в поперечнике, а также на то, как она постепенно изгибается к югу, описывая дугу или серп. Отметьте также выступ, выдвигающийся над южным берегом, который будет препятствовать прямому наблюдению восточной границы лагуны.

— Где вы ожидаете найти эту… крепость? — спросил я, заметив на карте похожий на паука маленький черный отпечаток в самом правом конце лагуны.

— Мы называем это «Сооружение», да, — ответил Брукер, и ударение, сделанное в его ответе, заставило меня мысленно написать это слово с заглавной буквы, как будто оно имело уникальное значение и значимость. Не просто сооружение, а само Сооружение.

— Тогда сооружение, — ответил я. — А что это за странные линии?

Я указал на сеть изогнутых меток, опоясывающих лагуну, как древесина опоясывает сучок.

— Контуры рельефа, — сказал Дюпен, дрожащей рукой стряхивая искры с карты. — Это новшество Хаттона, основанное на его работе о Шихаллионе. — Он вытер пот со лба. — Вдоль каждой линии высота над уровнем моря остается постоянной. — Он закашлялся, и слюна упала на стол, как первые капли ливня. — Там, где линии ближе всего…