Наизнанку (ЛП), стр. 51
— Тебя там не было. Ты управлял роботизированными хирургическими устройствами в медицинском отсеке. Ты управлял программным обеспечением аппаратуры. И снова ты наложил вымысел на то, что произошло на самом деле.
— А как же ты, Косайл? Ты сказала, что корабль пуст! Как это может быть, если ты сидишь здесь?
Ее глаза впились в меня.
— Ты хочешь правды или чего-то красивого? Я такая же, как ты. Я тоже просто набор инструкций, выполняемых на «Деметре».
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Рамос, держа бластер перед собой, первым перешагнул обшарпанный порог Сооружения и оказался в темноте за ним. Прошло полминуты, прежде чем он передал по общей радиосвязи, что остальным из нас безопасно — конечно, в строго относительном смысле — следовать за ним.
Не желая лишать Топольского и его соратников даже проблеска славы, я удерживал себя почти до самого конца, когда Мортлок призвал меня сделать шаг вперед.
— Я буду прикрывать тыл, доктор Коуд, если вы не возражаете. Что бы ни заставило этих парней сесть на колесный пароход, мы не хотим, чтобы кто-нибудь подкрался к нам сзади.
Мы оказались в темном, похожем на пещеру пространстве, точную форму и протяженность которого могли определить только наши фонари Дэви. Каким бы несовершенным ни было лучшее впечатление, которое у меня сложилось, оно заключалось в том, что мы прорвались в некое подобие туннеля, уходящего от нас влево и вправо, но который также был забит машинами и приборами: огромными темными формами, похожими на луковицы и трубки, о функциях которых мы могли только догадываться. Извилистые предметы, похожие на трубки разного диаметра, простирались по туннелю, появляясь и исчезая из мрака в обоих направлениях. Они были скручены и переплетались друг с другом, как будто росли с какой-то паразитической энергией. Некоторые из них были не толще слоновьего хобота, в то время как другие были шириной со стволы деревьев. Даже в самом неряшливом виде это не несло на себе отпечаток человека-инженера.
— Меня тошнит от одного взгляда на них, — сказал Мортлок. — У меня такое чувство, будто я ползаю в чьих-то кишках!
— Возможно, это не так уж далеко от истины, — сказал Топольский, и теперь чистое любопытство взяло верх над его прежними опасениями. — Если этот предмет прибыл из какой-то доселе неизведанной части земного шара, настоящей Терры Инкогнита, то, по нашим подсчетам, он может быть довольно древним, но при этом вполне способным к самовосстановлению и питанию, если ему попадется сырье. Это действительно могут быть пищеварительные каналы какого-нибудь огромного желудка!
— Тогда будем надеяться, что он все еще работает над своим последним приемом пищи, — сказал я.
— Люди, — сказал Мортлок. — Те, с другого корабля, как вы думаете… — Он замолчал.
— Выкладывайте, приятель, — рявкнул Топольский.
— Я только хотел спросить, сэр, если это существо нуждается в питании, могли ли другие люди, включая того, кто оставил записку, могли ли другие люди быть… съедены?
Больше для того, чтобы успокоить Мортлока, чем из-за какой-либо уверенности в этом вопросе, я сказал: — Думаю, это маловероятно. Машина такого размера почти ничего не выиграет, переварив нескольких исследователей и их скафандры. Это было бы похоже на то, как голодающий ищет хлебные крошки. Продовольствия даже на всем корабле было бы недостаточно, вот почему обломки оставили как есть.
— М-м-м, — с сомнением протянул Мортлок. — Я знаю, вы хотели меня немного успокоить, док, но теперь, когда вы упомянули о переваривании, не уверен, что это поможет.
— Возможно, нам есть о чем беспокоиться, — сказал я с наигранной прямотой. — Но я не думаю, что быть съеденным — или переваренным — входит в их число.
Мортлок не успокоился.
— Тогда зачем ему понадобились люди, которых он затащил внутрь?
— Боюсь, это совсем другой вопрос. Возможно, когда мы их найдем, то узнаем сами.
Мы продвигались влево, пригибаясь под мощными трубами и наростами, протискиваясь сквозь сужения, карабкаясь по огромным корням и извивам, похожим на питонов, — казалось, мы все глубже погружаемся в какие-то темнеющие джунгли, состоящие скорее из металла, чем из растительной и животной материи. Было невозможно избежать контакта с какой-либо частью машины, не говоря уже о том, что мы наступали на нее. Невозможно также игнорировать постоянное присутствие какого-то отдаленного жужжания, слабого, но устойчивого отзвука, который проникает в наши скафандры так же незаметно, как любая песня сирены.
— Оно живет, — сказал Топольский.
— Они все живы, — пробормотал Рамос. После этих слов он покачал головой в шлеме, как будто они исходили от какой-то его части, которую он не совсем понимал, но которая несла в себе истину, которую он не мог отрицать.
— Травма, — объявил я вслух самому себе. — Травма, которую я лечил… единственная серьезная травма за всю экспедицию! Я что-то сделал… или что-то изменил… что-то изменил в Рамосе!
— Перестаньте ерничать, доктор, — сказал Топольский.
— Рамос помнит, — ответил я. — Вы — нет. Но это потому, что вам никогда не требовалось мое срочное вмешательство. Но Рамос помнил. Сотрясение мозга! Или это было кровоизлияние в мозг? Я проник! Радикальная нейрохирургия с применением нейропротеза для наблюдения за послеоперационными осложнениями!
— Куда, скажите на милость, проникли?
— В череп! — сказал я. — Я сделал ему трепанацию к северу от Бергена! Или это было к югу от Монтевидео? Его ударила по голове часть талей, упавшая с такелажа!
Рамос дотронулся рукой в перчатке до своего шлема. — Конечно. Вы использовали пластическую хирургию для проведения невероятно сложной черепно-мозговой операции!
Я воскликнул: — Коронель! Вспомните Аламо!
— Я не был в Аламо, — заявил Рамос. Но в его словах был какой-то подвох. — Я не мог там быть. Это было сотни лет назад. — Он добавил с нажимом: — Меня там не было. Я не… Я не мог… быть там. — Затем, едва слышным голосом. — Но я помню Санта-Анну и помню людей, которых убил…
На его лице отразилась дикая тревога.
Он замахнулся, как будто хотел ударить меня мушкетом, но в последний момент отклонился, в его глазах были шок и стыд. Едва не потеряв равновесие, он оперся на одну из огромных гудящих труб.
— Что это? Что вы сделали с моим разумом?
— Не знаю, — тихо признался я. — Но я хочу это выяснить. Лионель, подумайте хорошенько. Вы в опасном месте, и я думаю, что это скоро убьет вас…
— У доктора проблемы с психикой, — сказал Топольский. — Он не может лететь с нами. Старший мичман Мергатройд, будьте так добры, верните его на катер и проследите, чтобы его поместили в карцер на борту шхуны!
— Нет, мастер, — спокойно сказал Рамос. Он опустил табельный револьвер. — Он прав. Я был… обеспокоен. Что-то не так со мной; что-то не так со всеми нами. Что-то не так со всем этим. Я уже бывал здесь раньше. Где мой ятаган?
— Эта травма головы сделала тебя непригодным к службе, коронель! И, похоже, разглагольствования доктора начали выводить тебя из равновесия!
— Господа, вам лучше взглянуть на это! — крикнул Мортлок, прерывая ответ Рамоса. Мортлок прошел чуть дальше, чем все остальные, и свет от его фонаря отбрасывал искаженные, извивающиеся тени по всему внутреннему пространству, заполненному трубами. — Я нашел их — людей с «Европы»!
— Они живы? — поспешно спросил Мергатройд.
В его голосе слышалось напряжение. — Я не уверен, сэр. Вам всем, включая доктора, лучше посмотреть самим!
Мы догнали Мортлока, который углубился примерно на пятьдесят футов дальше. Когда наши лампы осветили зрелище, которое он увидел, причина его тревожного возбуждения стала очевидной. Люди с «Европы» действительно были здесь, или, по крайней мере, одиннадцать их скафандров. Фигуры в доспехах и с забралами стояли у двух противоположных поверхностей, похожих на стены, лицом друг к другу.
С одной стороны их было пятеро, с другой — шестеро, и наконец я понял.