Наизнанку (ЛП), стр. 41

Если бы детали достигли идеальной плотности формы, исключающей любые возможные дополнения, тогда наше исследование подошло бы к концу. Мы не смогли бы продвинуться дальше. Но повсюду были просветы всех очертаний, и некоторые из них были достаточно велики, чтобы в них можно было протиснуться, хотя и с разной степенью трудности и беспокойства. Формы были жесткими на ощупь, сосуды, похожие на органы, твердыми, как котлы, а трубы (которые были всего лишь внутренними продолжениями ветвей, выходивших из этого отверстия) были совершенно инертными, даже когда по ним били мачете и топориками. Но вот неоспоримый факт: в какой-то момент они действительно переместились, извиваясь и сплетаясь, через этот промежуток к «Европе», и, поскольку корабль оказался там в ловушке, это не могло быть медленным процессом. Желудок, через который мы сейчас протискивались, мог просто находиться в промежутке между приемами пищи.

Было еще что сказать. Хотя в интерьере не было ни одной детали, которая свидетельствовала бы о процессе кручения, в целом — на пределе возможностей наших ламп и глаз — создавалось неизбежное впечатление, что мы перемещаемся по измененному пространству: растянутому, скрученному, удлиненному и сжатому медленным, но неумолимым образом, как процессы измельчения земной коры могут сжимать горный хребет до тех пор, пока его пласты не свернутся, как простыни.

Прежде всего, и, возможно, хуже всего, был этот зеленый свет, своего рода туманное, тошнотворно пахнущее излучение.

Я мысленно вернулся к бедняге Дюпену, гадая, что бы он сделал с этой математической головоломкой, ставшей явью. Представив, как это окружение ошеломило бы его, я был одновременно рад его отсутствию и огорчен тем, что он был лишен удовольствия от интеллектуальной стимуляции.

— Возможно, нам все-таки стоит вернуться за респираторами, — сказал я.

Брукер обернулся к Мергатройду: — Сколько осталось провода?

Он ответил: — Около восьмидесяти футов.

— Значит, мы уже прошли больше половины пути. Нет смысла возвращаться сейчас, когда никто не жалуется. Вы согласны, Лионель?

— Мы можем пойти немного дальше, — разрешил Рамос.

Мы продвигались вперед, двигаясь в общем смысле влево от нашей точки входа, но быстро выходя за пределы любого надежного ориентира. У Рамоса был компас, но внутри Сооружения он был не более надежен, чем снаружи, и я думаю, что он поглядывал на его вращающуюся стрелку скорее по привычке, чем в надежде на полезность. У нас было грубое измерение расстояния, которое обеспечивал телефонный провод, и некоторое ощущение, что наша дуга изгибается как вниз, так и в сторону от гондолы, но потребовалась бы сложная серия геодезических измерений, чтобы точно определить наше местоположение. Что я действительно знал — что чувствовал всем своим существом, — так это то, что каждый трудный шаг, каждое продвижение были слишком большим шагом вперед.

Не буду отрицать охватившего меня облегчения, когда Мергатройд сообщил, что телефонная линия на пределе. Теперь мы могли вернуться с чистой совестью. Мы предприняли смелое усилие, преодолели значительное расстояние по этому неземному лабиринту труб и сосудов, вдыхая его зловонные испарения, и теперь мы должны прервать наши поиски. В этом отказе не было ничего постыдного. Мы продвинулись гораздо дальше, чем это сделали бы другие люди.

— Впереди нас что-то есть, — сказал Рамос, посветив фонарем в особенно узкий и неприступный проход. — Что-то, чего мы до сих пор не видели. Осталось совсем немного, джентльмены.

— Конечно, — сказал я, кивая так энергично, как только мог.

— Герр Брукер, вы согласны? — спросил мексиканец.

— Да… да. Непременно, Лионель.

— Мисс Косайл?

— Покажите мне эту историю, ребята!

Один за другим мы последовали за Рамосом в указанное им пространство. Это действительно было пространство: внезапная, неожиданная пустота в нашем прежде тесном и гнетущем окружении. Здесь трубы и органы были плотно прижаты к изогнутым стенкам, которые напомнили мне тазовый пояс, если бы кости были металлическими.

И в этих стенках мы нашли объекты нашего исследования.

В одной стене было вырезано шесть вертикальных углублений, и еще шесть — на противоположной стороне. С одной стороны сидело пять человек, с другой — шесть, так что незанятой оставалась только одна ниша.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что все они одеты в одежду, хорошо знакомую нам по форме и назначению: действительно, знакомую для любой хорошо спонсируемой экспедиции нашего времени. На них были толстые пальто и брюки из кожи и овчины, надетые в несколько слоев, а также подбитые мехом сапоги и перчатки. На головах у них были капюшоны, а лица скрывали защитные очки и респираторы для высотных работ. На поясах у них висели кислородные баллоны, а также множество инструментов.

Они были неподвижны, как статуи. Неподвижны, как трупы, если уж на то пошло.

Группа из пяти человек была к нам ближе других.

— Значит, мы ошиблись, — сказал Мортлок. — Их одиннадцать!

— На «Европе» было всего шесть ящиков с респираторами, — напомнил я ему.

— Может быть, остальные ящики выбросили за борт или что-то в этом роде.

— Даже если бы это было так, мы согласились, что для дирижабля такого размера достаточно шести человек экипажа. Я могу согласиться с тем, что мы недооценили экипаж на одного или двух человек, возможно, даже на трех, если некоторые из них были готовы обойтись без коек. Но что их было одиннадцать?

Рамос промурлыкал: — Вы правы, Сайлас. Некоторые из этих людей прибыли из другой экспедиции. — Он осторожно сунул руку в воронку, образованную отороченным мехом капюшоном первого исследователя.

— Будьте осторожны, — сказал я.

Рамос возился с защитными очками, которые плотно прилегали к респиратору. Когда он это делал, кожаный ремешок очков рассыпался у него в пальцах. Очки оказались в перчатке вместе с волокнистой массой волос, которые, должно быть, прилипли к ним или слиплись от холода.

Рамос непроизвольно вздохнул.

Я подошел к нему и понял почему.

Я ожидал увидеть труп, но то, что увидел, было еще хуже. Я видел много трупов и многие стадии разложения человеческого тела. Хорошо знал этапы этого конкретного процесса.

То, что я увидел сейчас, было больше похоже на мумификацию или, возможно, на редкость неудачный пример таксидермии человека. Кости были на месте, как и кожа. Так же как и нервы, вены, артерии, мышцы и связки, которые обычно находятся под кожей. Но больше ничего. Под кожей не было плоти, ничего, что могло бы смягчить угловатость костей. Не обычный процесс разложения при смерти породил это ухмыляющееся, пристально смотрящее на меня лицо. Хуже всего были глаза: они вжались в глазницы, но веки были открыты, и в глазных яблоках все еще чувствовалась отвратительная энергия, как будто они были сделаны из цветного стекла и сохраняли подобие жизни, покинувшей все остальное тело.

— Это была нехорошая смерть, — сказал Рамос.

— Да, — согласился я. — Это так. Думаю, они были живы очень долго, пока жизнь медленно не вытекла из них. Пока от них не осталось ничего, что можно было бы использовать. Пока они больше не стали бесполезны для этой… штуки. — Я обратил его внимание на переплетение труб, увешанных гирляндами вокруг каждой ниши, словно жуткая беседка из виноградных лоз. Все тоньше и тоньше делились и расходились эти трубки, пока их самые узкие, расползающиеся концы не вошли в тело, проникая под слои одежды в поисках того, что осталось под иссохшей анатомией. Я осторожно откинул капюшон, чувствуя его жесткое сопротивление. Было достаточно увидеть, что трубки образовали гирлянду над черепом, уходя в него с дюжиной бескровных входов.

— Чего оно хочет? — спросил я, охваченный отвращением.

— Информации, — сказала мисс Косайл. — Но ведь вы знали об этом.

— Ла бихилья де пьедра, — сказал Рамос, как будто это была молитва о его собственном спасении. — Мы пришли слишком поздно для этих бедных душ.