Наизнанку (ЛП), стр. 33

Я остановил его, когда он пересекал гондолу с блокнотом и ручкой в руках.

— Успокойтесь, дорогой мальчик. Вы сгораете, как свеча.

Он посмотрел на меня с удивлением. — Это не я себя изводил, доктор. Меня к этому вынуждают.

Я понизил голос. — Я проинструктировал мастера Топольского не доводить вас так сильно.

— О, это не он. — Он поднял свои близко посаженные серо-зеленые глаза к алюминиевому потолку гондолы. — Это они. Те, что снаружи. Они продолжают шептать мне. Им нужны ответы, и я тот, кто может их дать, даже если это отнимет у меня силы.

— Ответы? — осторожно спросил я, поскольку рискованно потакать любым фантазиям.

— Геометрия, доктор. — Он сунул мне свой блокнот. — Топология! Вопрос о выворачивании сферы! Разве вы не видите, что я почти у цели? Знаю, что всего лишь следую по стопам Морина, но поскольку у нас на «Деметре» только ограниченное количество книг, и никто не позволит мне использовать аппарат Морзе, чтобы попросить кого-нибудь прислать уравнения, я должен сам собрать все это воедино. — Он сжал кулак и тихонько постучал им по вспотевшему лбу. — Я тоже почти вижу это. Просто нахождение здесь немного помогает.

— Нахождение где?

— Внутри сферы. Вот что мы сделали, не так ли? Проложили туннель сквозь сферу, чтобы проникнуть во все, что находится под кожей. Точно так же, как вы просверлили коронеля Рамоса.

— Я не просверливал его, — сказал я, подавляя дрожь. — Сейчас век радия! Нам не нужно такое варварство. Однажды, совсем скоро, последний хирург, который когда-либо вскрывал человека, уйдет в историю. — Я прищурился, обеспокоенный чем-то, до чего было просто невозможно дотянуться. — Но с чего вы взяли, что я когда-нибудь буду делать трепанацию?

— Не знаю, — рассеянно ответил Дюпен. — Ничего особенного. Это важно. Вот почему у меня болит голова. — Он постучал по книге костяшками пальцев, смазывая безупречную аккуратность своих геометрических построений. Круги, сферы, фигуры, похожие на скрученные цветы и узловатых осьминогов. — Это то, что называется истинным парадоксом, доктор, — то, что здравый смысл подсказывает каждому, что это невозможно, но что вовсе не является невозможным.

— А что нет?

— Вывернуть сферу наизнанку. Вы говорите, что это невозможно. Все так говорят. Но это возможно.

— Не знаю, можно это или нет, — ответил я. — Но я уверен в одном. Вам пойдет на пользу отдых.

— Я отдохну, когда они мне позволят, — сказал Дюпен.

— Они?

— Те, кто не дает мне спать, как остальным!

— Теперь я действительно беспокоюсь за вас.

— Дайте парню делать свою работу, да, — пожурил «Фрици» Брукер, промышленник со странной полоской черных волос на голове и необычным, диссонирующим вкусом к граммофонным записям, к которым все мы привыкли за долгие недели нашего путешествия в Антарктиду.

— Я очень рад, что он выполняет свою работу, — сказал я. — Но не в ущерб своему здоровью. Я не хочу, чтобы он сгорал, как сигнальная ракета, только потому, что не знает, когда дать отдых своему разуму. Кто бы из вас ни заставлял его так…

— Наблюдаю! — крикнул один из наблюдателей. — Прямо по курсу, капитан, около полутора тысяч метров!

Раздался мрачный голос Ван Вута: — Двигатели полностью остановлены!

Лица прижались к переднему окну гондолы. Наши сердца замерли в груди, когда мы уставились в ужасающую пустоту. Это был контакт! Лучи прожекторов скользнули по краю чего-то, свисающего с потолка: на этот раз это был не выступ скалы или льда, а нечто гораздо большее, со всеми жуткими признаками искусственности.

— Сооружение! — воскликнул Топольский, в волнении дергая себя за бороду. — Наконец-то мое Сооружение! Ада! Немедленно внесите изменения в свой текст! Вычеркните старое и вставьте новое! Ваш свежий заголовок звучит так: — «Топольский обнаружил перевернутую цитадель под корой полой Земли! Все учебники истории немедленно устарели!»

— Разве мы сейчас не упоминаем Симмса? — спросила мисс Косайл, покусывая кончик желтого карандаша.

— Ему придется довольствоваться сноской, дорогая девочка. Одним жестоким ударом он оказывается изгнанным в пыльные дебри открытий! Любой человек мог бы предположить, что Земля полая. Чтобы найти это Сооружение, понадобился Топольский!

— Другие люди, должно быть, видели это мельком, иначе вы не стали бы прилагать столько усилий, чтобы найти это, — сказал я.

— Несколько пятен света на нескольких зернистых пластинках, полученных при опускании камер в это отверстие, не являются открытием в общепринятом смысле этого слова, Коуд. Открыла ли чайка Америку, когда впервые заметила эту туманную береговую линию? — Он пробормотал герру Брукеру: — Этот ужасный человек будет мешать мне на каждом шагу. Зачем нам вообще понадобился врач?

Рамос, который подслушал этот разговор, сказал: — Без него я бы здесь не стоял. Так что, возможно, нам не стоит недооценивать его заслуги, особенно когда мы все еще можем в них нуждаться.

— Дорогой капитан, — сказал Топольский, теряя терпение. — Пожалуйста, подведите нас поближе! Каждая секунда промедления — это секунда, в течение которой мы лишаем встревоженный мир информации об этом призе!

Капитан несколько мгновений ничего не говорил. Затем осторожно кивнул: — Продвигаемся крайне медленно.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

На воздушном корабле ничто не совершается без крайней меры предосторожности. Это правило особенно применимо к воздушному кораблю, наполненному водородом, который плывет под каменным небом, над бездонным черным морем, на глубине многих миль от поверхности Земли, вдали от малейшей возможности получить помощь. Мы продвигались вперед с величайшим трепетом, преодолевая расстояние до Сооружения со скоростью, едва превышающей скорость пешехода. Гул наших двигателей отражался от потолка, создавая ужасное эхо. Если здесь, внизу, и водились привидения, то мы наверняка их уже разбудили. Но мы пришли сюда, чтобы исследовать, и поэтому крались дальше, нервные незваные гости в доме мертвых, но воодушевленные работой науки. Каждый шаг, приближавший нас к этому объекту, был победой разума над низменными суевериями, и постепенно, по мере того как наши прожектора нащупывали пропасть и начинали освещать объект все ярче, наша коллективная воля была вознаграждена.

Это было трудно описать, потому что то, что мы могли видеть в его форме, никак не было связано с привычным опытом. На самом деле оно не напоминало ни одну цитадель, даже перевернутую, за исключением, возможно, какого-нибудь безумного Вавилонского столпотворения, созданного в воображении такими, как Босх. Оно не было похоже ни на ракушку, ни на сталактит. Не было оно и похоже на люстру или наполовину вылезшую личинку.

Но оно уже появилось, или было в процессе появления, или каким-то образом наполовину входило в потолок, а наполовину выходило из него, так что в пустоту уходила только его часть. Сколько всего находилось там, наверху, погребенное в скале, мы могли только догадываться, но видимая часть была намного больше «Деметры», простираясь на четверть мили вниз от потолка и примерно на такое же расстояние в поперечнике в самом широком месте. В свете наших прожекторов у него было два типа поверхности, расположенные на разных участках. У одного из них был гладкий серый блеск, напоминающий олово, и слабый рисунок чешуек. Другой вид был похож на ощетинившийся городской пейзаж из близко расположенных башен и шпилей, выступающих наподобие защитных шипов. Эти области чередовались по всему объекту, намекая на какое-то логическое обоснование, какой-то организационный принцип, который пока ускользал от нас.

Его форму невозможно было передать иначе, как в самых общих чертах. Он немного походил на пропеллер с толстыми лопастями, немного на свернувшегося кольцами питона, немного на конфету, которую крутили и перекручивали до тех пор, пока не утратилось всякое представление о ее первоначальной форме. Его выступы, лепестки и вогнутости были либо гладкими, либо с шипами, но никогда не представляли собой смесь того и другого.