Наизнанку (ЛП), стр. 23

— У вас болезненные наклонности, графиня, — сказал Мергатройд, неловко улыбаясь.

— Это недостаток, — согласилась она.

— Изображение перевернуто, — сказал я, поворачивая рамку в нужную сторону. — Перевернутое… нет, вывернутое. Могу я спросить, графиня, что означает «выворачивание»?

Она нахмурилась, глядя в мою сторону. — Есть такое слово, доктор?

— Есть, — возбужденно вставил Дюпен, и между его зубами проскочила струйка слюны. — Но его использование довольно узкоспециализировано. Среди математиков это обозначает процесс выворачивания наизнанку…

Брукер провел рукой по полоске черных волос, разделявшей его череп. — Так морская звезда выворачивает свой желудок, да?

— С математической точки зрения это определение гораздо более строгое, — сказал Дюпен. — Но вы и так понимаете его в общих чертах. На самом деле, эта проблема представляет для меня интерес. Рассмотрим вопрос о выворачивании сферы в трехмерном пространстве…

— Хватит, парень, — сказал Топольский. — Кое-кто из нас скорее наложит на себя руки, чем будет слушать твою болтовню о сферах и пространствах. — Его тон стал аристократическим. — Сосредоточься на том, что происходит здесь и сейчас, за что тебе и платят, а не на этой воздушной сказочной чепухе.

— Я не думаю, что для Дюпена это чепуха, — сказал я, охваченный желанием защитить юношу, несмотря на всю его необычную целеустремленность. — На самом деле, я хотел бы услышать об этом побольше. Боюсь, что мое собственное математическое образование не продвинулось дальше костей Нейпира.

— Сколько у него было костей, сэр? — спросил Мортлок.

— Двести шесть, как и у всех остальных, — сказала графиня Косайл. Затем обратилась ко мне: — Вы действительно намерены исправить свое невежество в вопросах математики, доктор? Если это так, то, полагаю, это только вопрос времени, когда тень Пифагора падет на ваше литературное воображение! — Она восторженно захлопала в ладоши. — Избавьте нас от мучений, доктор: что будет дальше, к нашему удовольствию?

— Я устал, — сказал я, откидываясь на спинку стула. — Вы все были так добры, но, боюсь, время для художественной литературы подошло к концу. — Я поднял одну из фотопластинок. — Ничто из того, что я мог бы вообразить, не может сравниться с этим. Кроме того, я чувствую, что, возможно, уже испытал терпение своих друзей.

— О боже, — сказала графиня, притворно надув губки. — Неужели мои маленькие замечания действительно так ранили?

— Это не имеет никакого отношения к вашим замечаниям, графиня, ни к ранению, ни к чему другому.

— В таком случае, я должна умолять вас продолжать. — Она оглядела сидящих за столом в поисках поддержки. — Доктор слишком скромен в своих усилиях. Уверена, я не одинока в том, что его рассказ дал мне пищу для размышлений.

— Вы имеете в виду, что в нем есть над чем поломать голову, — воодушевленно произнес Мортлок.

— Мичман… — прогрохотал Ван Вут, предупреждая его, чтобы он не злоупотреблял гостеприимством в такой высокопоставленной компании.

— Я все еще не понимаю, что подразумевается под подводной лодкой, — посетовал Брукер.

— Корабль, который движется под волнами, — сказал я.

— Без сомнения, это был корабль из металла, — сказала графиня Косайл.

За пределами нашей лагуны, где-то в лабиринте каналов и бухточек на западе, бушевал шторм. Грома не было, но одинокая вспышка молнии осветила окна каюты, превратив их в узор голубого света.

— Молнии бывают всегда, — одними губами произнес я про себя.

Рамос тихо сидел в моей каюте. Часто, когда гости расходились от капитанского стола, мы с коронелем выкуривали по маленькой сигаре или выпивали по рюмочке бренди, и каждый из нас довольствовался тем, что говорил не ради того, чтобы говорить, а чтобы наслаждаться молчанием так же глубоко, как и разговорами. Иногда Рамос приносил маленькую гитару — она была сделана из невероятно тонкого и полупрозрачного дерева, так что сквозь нее можно было почти что видеть — и играл испанские и мексиканские народные мелодии, которым его научили в детстве. Поначалу его пальцы неуклюже находили лады и струны, но после нескольких попыток он неизменно справлялся с задачей, постепенно обретая уверенность и беглость. Время от времени мы говорили о поэзии и музыке, иногда о нашем детстве (хотя я с большей готовностью, чем он), а иногда и о наших планах на будущее, после того, как мы проведем дни на «Деметре».

— Я поссорился с Топольским, — сказал я, наливая еще немного бренди в бокал собеседника.

— Это нетрудно.

— Но, возможно, не с таким энтузиазмом, как сегодня. Сначала я назвал его казачьим ублюдком.

Легкое пожатие плечами. — Он и то, и другое.

— Но это не по-джентльменски — делать такие замечания.

— Что послужило причиной?

— Я ухаживал за Дюпеном после того обморока. Я беспокоился за мальчика. Ему нужен был отдых. Топольский подошел и… — Я отмахнулся от собственных воспоминаний. — Неважно. Никакие провокации не оправдывали моих слов. Дюпен был моим пациентом, но…

— Вы сказали «во-первых». А во-вторых?

— Возможно, это было более серьезное оскорбление. Я испортил ему момент триумфа, когда объект появился в поле зрения. Он должен был наслаждаться этим, по любым меркам, но у меня хватило безрассудной смелости указать, что в его Сооружении есть кое-что несовершенное.

Он повертел бокал в пальцах, опуская нос к его краю.

— И снова вы сказали чистую правду. Он ублюдок, а этот предмет — подделка.

— Но, возможно, с моей стороны было бы не так уж неразумно держать язык за зубами. Это моя ошибка, как и ошибка Дюпена, да и графини тоже. — Я вздохнул. — Хотя мы делаем это по разным причинам. Я прихожу в ярость, когда человек встает между мной и моим долгом заботиться о нем. Дюпен — невинный юноша, у которого нет другого выбора, кроме как говорить то, что у него на уме. В нем нет злобы, только это неловкое принуждение.

— Мм, — сказал Рамос, слегка кивая. — Я согласен. А графиня Косайл?

— Из нас троих, я думаю, она единственная, кому нравится причинять боль. Она приводит в бешенство. И все же…

— И все же…? — спросил он, улыбаясь моей откровенности.

— Она меня отвлекает, — проворчал я, злясь на себя за то, что говорю так откровенно. — Проблема не в ней! Я оскорбляю ее своим существованием. Что касается мастера Топольского, то, хотя в его глазах нахожусь невысоко, я, по крайней мере, надеялся, что у меня есть возможность улучшить свое положение.

— Возможно, его оценка не имеет значения.

Я настороженно посмотрел на него. — Вы так не думаете?

— Я знавал таких людей, когда служил под командованием Санта-Анны. Поначалу они привлекают ваше внимание своим шумом и грандиозностью. Они всегда самые громкие люди в любой комнате, и понятно, что мы должны стремиться к их благосклонности, как цветок стремится к благосклонности солнца. — Он поежился, чувствуя себя не в своей тарелке от такой свободы выражения мнений. — Но во время нашего штурма Аламо я понял, что ценность человека заключается не в силе его голоса и даже не в его убеждениях. Убеждения — это… как вы сказали? Два пенни за штуку? — Он пренебрежительно отмахнулся. — Они дохнут, как мухи. Нет, Сайлас, я видел лучших и худших людей в той битве, людей по обе стороны нашего маленького спора, и я видел, как самые смиренные из них превратились во львов, а самые гордые из них превратились в ревущих ягнят.

— Нужно ли уважать человека, чтобы быть у него на службе?

— Нет, — осторожно ответил он. — Но, поскольку это помогает, когда тебе платят, ты должен уважать глубину его карманов. В этом отношении на нашего хвастливого друга можно положиться. Я уже отправил деньги обратно в Мексику, и когда мы закончим нашу экспедицию, последуют дополнительные.

— Теперь ваша семья в безопасности?

— В безопасности, как всегда. — Мой вопрос, казалось, вызвал у него некоторое дружелюбное недоумение. — Очень любезно с вашей стороны, что вы спрашиваете. Но разве я упоминал о проблеме?