Наизнанку (ЛП), стр. 2

Я снова спрятал табакерку к тому времени, как раненого коронеля доставили в мою каюту. За эти минуты я успел подготовить главный стол, освободив его от книг, журналов и рукописных страниц, и убедился, что у меня под рукой нужные инструменты и снадобья. Коронель Рамос находился в состоянии сильного возбуждения, когда мичманы втолкнули его в помещение, и был крупнее и сильнее любого из них даже в своем нынешнем состоянии. Потребовалось четверо, чтобы уложить его на стол, и им пришлось повозиться, чтобы привязать его, пока он извивался, как мускулистый угорь.

— Он был безоружен, когда возбудился? — спросил я Мортлока, который был одним из четырех помощников и единственным мичманом, которого я знал по имени.

— В этом-то и заключается удача, доктор. Он всегда полирует свое кремневое ружье, и оно было у него в одной руке, а трубка для чистки — в другой, когда упал блок, и ружье выпало. Мистер Мергатройд завладел им до того, как его смыло через планшир, но я думаю, что если бы он этого не сделал, а коронель все еще держал бы его в руках, вы бы извлекли пулю из одного из нас.

— Тогда давайте будем благодарны за маленькие милости.

Поскольку рана была у него на затылке, я распорядился, чтобы его положили на стол лицом вниз. У него было обильное кровотечение, поэтому я протер пораженный участок так осторожно и тщательно, как только мог, стараясь не давить на кость, пока не убедился, что серьезного перелома нет. Моему осмотру помог тот факт, что Рамос был совершенно лыс, не только на макушке, но и по всей своей массивной голове в форме валуна. Немного волос все еще росло, но он сбривал их каждое утро, оставляя только бороду и усы, за которыми ухаживал с такой же преданностью, как за своим оружием.

— Выглядит не так уж плохо, — заметил Мортлок.

— Нет ни пробитого черепа, ни каких-либо переломов, которые я мог бы обнаружить. Он сделан из прочного материала, наш коронель. Но удар повредил его мозг, что привело к его нынешнему расстройству. Вероятно, наблюдается повышение давления — крови или мозговой жидкости, — которое необходимо снять с помощью трепанации.

Взгляд Мортлока скользнул к изысканному французскому изделию, лежащему в открытой коробке.

— Вы собираетесь проткнуть его этой лягушачьей штукой?

— Это единственное, что может его спасти. — Я посмотрел на четверых мужчин, которые вошли с коронелем. — Это, вероятно, причинит ему некоторый дискомфорт, и вы должны быть к этому готовы. Но я уверен, что процедура сработает, если мы будем действовать быстро. — Я поправил пенсне на носу, чтобы оно не съезжало на кончик. Закатав рукава, я взял скобу и принял наиболее удобное и устойчивое положение для процедуры.

Без предупреждения в каюту ворвались мастер Топольский и миледи Косайл. Первый был облачком черного, вторая — призраком в желтом. Я оторвал взгляд от своих приготовлений, прищурившись сквозь выбившуюся прядь волос.

— Что это? — спросил Топольский в своей тяжелой одежде, распахнутой ветром и мокрой после пребывания на палубе.

— Неотложная медицинская помощь, мастер Топольский.

— Доктор собирается заняться им, — объяснил Мортлок с таким рвением, словно только что получил должность ассистента хирурга. — Понимаете, его мозг не может делать вдохи и выдохи, поэтому он сжимает его мысли.

— Весьма похвальное резюме, — сказала миледи Косайл, сцепив пальцы домиком. — Полагаю, мистер Мортлок скоро напишет стандартную монографию на эту тему?

Мортлок с сомнением посмотрел на меня.

— Эта юная леди снова говорит с сарказмом, доктор?

Я сочувственно кивнул мичману, который изо всех сил старался удержать Рамоса на месте. — Не обращайте на нее внимания, Мортлок. Вы отлично справляетесь.

— А есть ли в этом необходимость? — спросил Топольский, нависая над столом. — Коронель — крепкий мужчина, которому свойственна энергия. Ему просто нужно немного отдохнуть, а не сверлить его, как бочку из-под бренди. — Его тон стал резче. — Он все еще нужен нам, Коуд!

— И моя цель — обеспечить, чтобы он оставался в нашем распоряжении, мастер.

Рамос что-то пробормотал, лежа на столе. Для меня это прозвучало как «тресе», что по-испански означает «тринадцать».

Он был не чистокровным испанцем, а гражданином Новой Испании. Он был солдатом — отсюда и его звание, — но теперь он не был верен ни армии, ни королю и предлагал свои услуги по найму таким людям, как Топольский. Я очень немного знал о нем, потому что Рамос был молчаливым человеком, полной противоположностью своему неистовому хозяину. Но время от времени мы разговаривали, обычно в тихие моменты между вахтами, когда один из нас мог столкнуться на палубе с другим, задумчиво наблюдающим за морем.

Какие-то политические или религиозные трудности — скорее всего, одно и то же — вынудили его покинуть Америку: я немного разобрался в этом, собирая воедино те крохи биографии, которые Рамос случайно рассказал во время наших почти безмолвных бесед. Восстав против своего отца, Рамос проникся симпатиями к движению за независимость, возглавляемому иезуитом Идальго.

— Перед судом инквизиции предстали люди и получше меня, — признался мне Рамос. — Но у меня были средства уехать, а у них не было. Это не делает меня храбрым, просто я сообразителен.

Теперь этот великан с тихим голосом — Рамос — сказал, что своим ростом и силой он обязан своей матери, которая была родом из криолло, — лежал на моем столе, скуля и пуская пену изо рта. Я был рад, что его лицо было повернуто к полу, потому что не смог бы смотреть ему в глаза, когда начал работу со скобой.

— Тресе, — пробормотал Рамос. Затем, после паузы: — Синко.

Я сильно, но неуклонно надавливал на скобу, одновременно поворачивая ручку с медленной, постоянной скоростью. Долото с тремя наконечниками уже вгрызалось в кость, оставляя бороздку размером с монету. Мортлок то и дело поглядывал на мою работу, а затем отводил взгляд, в то время как трое других мичманов, казалось, были не в состоянии даже взглянуть на меня. Я не винил их за это: трепанация вряд ли была чем-то, с чем можно столкнуться в обычной жизни моряка.

— Вопрос терминологии, если позволите?

Пот уже заливал мне глаза. Впервые с тех пор, как я покинул Берген, в моей каюте не было невыносимо холодно. Я прервал работу и снова поправил волосы и пенсне.

— Конечно, миледи Косайл.

— Ла бихилья… — сказал Рамос с ноткой растущего беспокойства. — Ла бихилья! Ла бихилья… де…

— Относительно процедуры, которую вы применяете. — Миледи Косайл все еще держала пальцы домиком, постукивая кончиками по губам в перерывах между произнесением слов. У нее были идеальные губы, подумал я. Даже кисть Гейнсборо не смогла бы передать их полноту. — Я сталкивалась с термином «трепанация», а также с термином «трепинация». Как вы полагаете, эти две формы этимологически связаны?

Я возобновил свои занятия. — Не могу сказать, что придавал этому вопросу большое значение.

— Но все же… могли бы вы предположить?

— Полагаю, мог бы.

Даже когда мои глаза были прикованы к месту операции, я все равно заметил радостную реакцию миледи Косайл на мой ответ. Она подскочила вперед, радостно захлопала в ладоши, ее перья весело подпрыгнули, прежде чем она снова сцепила пальцы.

— Тогда вы ошибаетесь, доктор Коуд! Эти две формы этимологически совершенно различны! Я удивлена, что вы не знали об этом.

Я продолжил свою работу.

— Пожалуйста, просветите нас, миледи.

Рамос сказал: — Тресе… синко. Тресе… синко! Ла бихилья де пьедра! Ла бихилья!!

— Трепанация происходит от trepanon, которое, в свою очередь, происходит от греческого trupanon, что означает инструмент для сверления отверстий. Трепинация — или trephine — происходит от латинского, в частности, tre fines, или три конца. Был ли последний термин впервые введен Фабрициусом аб Аквапеденте или Джоном Вудоллом столетием позже, это вопрос, который еще предстоит решить.

Я оторвался от своей работы и кивнул. — Спасибо, миледи. Я уверен, что все мы очень просвещенные люди.