Наизнанку (ЛП), стр. 15

— Почему именно вам? — поинтересовался я.

Он отмахнулся от моего вопроса жестом руки. — Среди таких экипажей общеизвестно, что я заплачу за морскую экзотику. Карты, чертежи, артефакты загадочного происхождения. Принесите их мне или одному из моих помощников, и вам предложат справедливую цену. У меня есть люди в каждом сколько-нибудь значимом порту: огромная сеть влияния, в центре которой я.

На палубе послышались тяжелые, нетвердые шаги. Я повернулся к ним лицом с отчаянным предчувствием, уверенный, что знаю его источник.

— Коронель Рамос, вас не должно быть рядом!

Он казался сильным за столом и ничуть не слабее на стуле. Но, вынужденный ходить, вынужденный передвигаться по кораблю, он проявил свою слабость. Его лицо было бледным, глаза прищурены, как будто даже бледный свет этих широт был для него оскорблением. Его забинтованная голова держалась на широких плечах под углом, как будто ее небрежно уронили на место.

— Услышал крики. Не мог оставаться внизу. — Подходя к нам, он переводил взгляд с одного героя на другого, оценивая наши изменившиеся отношения.

— Слава богу, Рамос! Ты все-таки не забыл о своих обязательствах.

— Коронель, — сказал Мергатройд, почтительно кивнув собеседнику. — Мы с вами не ссорились.

Рамос мягко ответил: — Это правда, пока.

— Он грубо обошелся со мной, Рамос! Этот человек — не более чем обычный головорез! Прикончи его и научи бродячую собаку хоть немного вежливости!

Я взял Рамоса за руку, чувствуя, что гиганта в любой момент может стошнить или он упадет. — Произошло… недоразумение, — сказал я. Я указал на обломки, которые уже были позади нас. — Это обломки «Европы»! Он солгал нам, Лионель. Я уверен в этом так же, как и в том, что вы непричастны к этому обману.

— Я этого не делал. — Затем, обращаясь к Топольскому: — Вы солгали, мастер Топольский?

— Заботься о ножах и порохе, Рамос, а не о махинациях, необходимых для достижения величия! Ложь — это смазка, которая движет прогресс! Если бы мир был доверен правдивым тупицам, люди до сих пор носили бы звериные шкуры!

— Вот как он о вас думает, — признался Мергатройд коронелю. — Правдивый тупица. Присоединяйтесь к нам, парень. По крайней мере, вы заслужите уважение своих товарищей. Не так ли, капитан?

— Минутку, Генри.

Я не слышал, чтобы Ван Вут называл Мергатройда по имени, даже в самые дружеские моменты за столом, и эта оговорка свидетельствовала о минутной рассеянности капитана. Что-то отвлекло большую часть его внимания — что-то, выходящее даже за рамки крушения «Европы».

Нас дернуло.

Я чуть не потерял равновесие. Рамос все-таки начал падать, потому что его чувство равновесия, должно быть, не восстановилось. Мергатройд попытался смягчить падение здоровяка на палубу и опустился на колени рядом с упавшим гигантом, когда Рамоса вырвало на палубу пенистой мокротой с розовыми пятнами. Затем его глаза начали закатываться и трепетать, и его телом овладел паралич с дрожью.

Капитан боролся со штурвалом. Мы, несомненно, во что-то врезались: возможно, в те же подводные камни, что и «Европа». Я ожидал ужасного хруста, когда наши нижние брусья были бы разорваны на части. Но ничего подобного не последовало. Корабль все еще двигался, как будто был на плаву, и это подтверждалось относительным движением скал.

— Что это? — спросил я, разрываясь между желанием помочь трясущемуся Рамосу и приближающимся ужасом крушения и утопления.

— Руль не слушается, — сказал мне Ван Вут.

Вместо того чтобы вносить коррективы, то по часовой стрелке, то наоборот, он непрерывно вращал штурвал против часовой стрелки, как будто хотел резко повернуть влево. Но нос корабля отклонялся в противоположную сторону. Корабль превратился в темный циферблат компаса, который упорно указывал на южный полюс. Какое-то течение, или ветровой вихрь, или комбинация таких факторов теперь играли с нами, и мы больше не могли держать прямой курс через расщелину. Стены продолжали приближаться перед нашим движением. То, что было легко преодолимо, когда корабль двигался носом вперед, уже не было достаточно широким, чтобы обеспечить проход.

В одно мгновение мелкие неурядицы, разыгравшиеся между участниками, стали незначительным элементом более масштабной драмы, разыгравшейся на «Деметре». Судьба Рамоса стала теперь простой деталью. Люди заметались, повинуясь громким инструкциям и с трудом взращенному инстинкту самосохранения. Несколько человек карабкались снова наверх, по-видимому, намереваясь поднять часть парусов: я мог только догадываться, что из-за неисправности руля ветер стал скорее потенциальным союзником, чем врагом. Другие матросы, по нескольку человек вместе, вытаскивали длинные шесты и подходили к бортам корабля, чтобы можно было отталкиваться от каменных стен. Но все это происходило слишком медленно, а приливное течение не давало пощады.

Я на мгновение поймал взгляд капитана. Он посмотрел на меня и между командами, казалось, согласился ответить на вопрос.

— У нас неприятности?

Он кивнул.

— Мы действительно в беде, Сайлас. Тем не менее, вы поможете коронелю Рамосу?

Я был ошеломлен и бездействовал, но теперь исправил это. Я бросился на палубу рядом с дрожащим телом моего друга. Мергатройд обхватил голову руками, пытаясь удержать ее от ударов о палубу, когда коронель начал раскачиваться. Между пальцами Мергатройда просочилась кровь, и повязка стала красной, как знамя. Рамоса снова вырвало, а затем его движения стали еще более резкими, как будто он был какой-то огромной трясущейся машиной, которая потеряла управление и теперь будет разбирать себя по частям.

— Он задыхается, Мергатройд!

Мергатройд посмотрел на меня, широко раскрыв глаза. Я увидел в них не совсем ужас, потому что не думаю, что такие люди, как Генри Мергатройд, позволяли себе испытывать подобные эмоции, но отчаянного родственника ужаса, дикую, дестабилизирующую неуверенность.

— Вы же вылечили его!

— Я сделал все, что мог. Он был все еще слаб и должен был оставаться внизу. — Я засунул пальцы Рамосу в рот, пытаясь прочистить непроходимость в его горле. Это было все равно что пытаться отнять кусочек у рычащей бешеной собаки.

— Спасите его, — приказал мастер Топольский, глядя на меня сверху вниз. — Спасите этого грубияна, Коуд, или, клянусь, я уничтожу вас!

Мергатройд встал в легкой, неторопливой манере и ударил Топольского кулаком так, что тот мгновенно потерял сознание. Быстрота этого перехода была поистине медицинской красотой, достойной упоминания в учебниках. Мастер упал тяжело и бесшумно, как мешок с зерном.

— Теперь мне придется заняться сломанной челюстью, — сказал я, когда Рамос впился зубами в мою плоть, и наша кровь смешалась у него во рту.

— Возможно, это вас обеспокоит меньше всего, — сказал Мергатройд, потирая костяшки пальцев.

Я проследил за его взглядом вдоль оживленной палубы, туда, где за кормой с каждой секундой приближалась каменная завеса. Люди с шестами спешили вперед. Я наблюдал за ними, словно во сне, удивляясь, почему они так беспокоятся. Было очевидно, что ни у одной из их попыток не было ни малейшего шанса на успех. Корабль был слишком тяжелым, а скала надвигалась слишком быстро. Одной паре мужчин удалось вытянуть шест за пределы бушприта, но как только он коснулся движущейся поверхности скалы, шест резко отвело в сторону, в результате чего оба мужчины получили травмы. Один человек мгновенно обмяк и замер на палубе, а другой попытался подняться на ноги, но не смог, потому что у него где-то была повреждена нога. Остальные мужчины с шестами теперь проявляли меньше энтузиазма, видя, насколько они не в состоянии справиться со стоящей перед ними задачей.

Рамос в последний раз сильно вздрогнул и замер. Я разжал свои разбитые и окровавленные пальцы и попытался нащупать пульс.

— Он мертв, Мергатройд. Я не смог спасти беднягу.

— Тогда спаси другого, если сможешь!

Потирая поврежденные пальцы — если они не были сломаны или вывихнуты, то это было чудо, — я покинул коронеля и, пошатываясь, побрел по палубе, опираясь на отвратительно кренящийся борт корабля. Был ли корабль в опасности в целом? Я не знал. Неприятности могут означать несколько вещей: от вероятности неминуемого разрушения до неудобств, связанных с задержками и ремонтом, которые дорого обходятся бюджету. Но даже если бы мы все чуть не утонули, я не смог бы пренебречь своим профессиональным долгом перед этими людьми.