Обречённые (ЛП), стр. 26

Его рот приоткрылся, словно он собирался что-то сказать, но передумал.

— Я дам тебе время переодеться и обдумать варианты. Буду достаточно близко, чтобы защитить тебя, но запри и забаррикадируй дверь, когда уйду, — сказал он с ухмылкой, отталкивая комод одной рукой, чтобы открыть дверь достаточно широко, чтобы пройти. Затем он ушёл, а я закрыла дверь и сделала всё возможное, чтобы обезопасить комнату.

Как будто ему нужно было мне это сказать.

Наконец наклонилась, развязала шнурки и спустила их с ног. Казалось, он не собирался возвращаться слишком быстро, но я не осмелилась рисковать, оставаясь нагим дольше необходимого. С силой засунула ногу в штанину, решив быстро переодеться. Следом за ней последовала и вторая нога, и я натянула штаны. Они оказались заправлены под юбку, которую подняла только тогда, когда была уверена, что штаны на месте, и прикрыли верхнюю часть бёдер и кружевное бельё, едва прикрывавшее самую интимную часть моего тела. Засунув руку назад, расстегнула сзади свою форменную юбку и позволила ей соскользнуть к ногам, отбросив её в сторону. Я сорвала с вешалки чёрный топ, местами почти прозрачный. Натянула его через голову поверх сорочки, которая была частью моей формы, и позволила ему зафиксироваться. Только когда широкая бандо рубашки оказалась на моей груди, а косточки внутри удерживали её на месте, я спустила лямки сорочки вниз по рукам и стянула платье с бёдер, чтобы снять его. Прозрачная часть закрывала мою грудь до шеи, за исключением выреза по центру, открывающего самую тонкую линию декольте — перекрещивающиеся лямки проходили по ключицам и плечам.

Топ был коротким, едва касаясь верха брюк, но оставлял меня достаточно закрытой, чтобы чувствовать себя комфортно. Я чувствовала себя лучше, когда ткань прикрывала тело, глядя на дверь, где Вельзевул оставил меня переодеваться почти по-джентльменски.

Он не понимал, что я видела, что делает джентльмен глубокой ночью, что знала, что хорошие манеры часто скрывают самых жестоких зверей, и мне очень нравилась честность, которую предлагал демон. Возможно, он и не был хорошим человеком, но никогда таковым не назывался. Он никогда не утверждал, что его безумные поступки служат высшему благу, никогда не прикрывался этим оправданием, пытаясь добиться прощения у своих жертв.

Было что-то прекрасное в том, как архидемон осознавал, что он чудовище, и владел той частью себя, которой многие другие стыдились бы.

14

ВЕЛЬЗЕВУЛ

Я оставил Марго одну на несколько часов, дав ей время обдумать полученную мной информацию. Мне это казалось простым выбором, но не осмеливался притворяться, что понимаю все тонкости человеческих эмоций. Архидемоны и демоны их не испытывали, и хотя я всю свою жизнь провёл в окружении человеческих душ, сложности их жизни уже не имели значения после того, как они были приговорены к вечным мучениям в Аду.

Не осмеливался отходить от неё далеко, зная о других демонах, бродящих по залам дома Раума. Возможно, я и мог умиротворить и развлечь повелителя Чистилища своим присутствием, но это не помешало бы никому из его подчинённых подойти слишком близко.

Поэтому остался с Раумом в его кабинете у подножия лестницы, заставив его держать дверь открытой, чтобы мог следить за дверью в комнату, где я её оставил. Она предназначалась для размещения, как выразился Раум, насильственных гостей — демонов, которые, по его словам, не были пленниками, но и не хотели, чтобы они свободно разгуливали по его дому. Возможно, в этот день она была заперта изнутри, а не снаружи, но это не меняло её предназначения.

Марго не могла свободно бродить, и это привело бы лишь к травмам. Я надеялся, что комната послужила ей временным убежищем и дала ей то уединение, которое, как знал по тому времени, когда наблюдал за ней в Хрустальной Лощине, она так ценила, но не всегда мог подарить ей этот момент покоя в нашем путешествии. Чем раньше она поймёт, что в Аду нет настоящей безопасности, тем лучше для неё. Единственной неизменной силой, на которую она могла положиться, единственным, что защитило бы её от опасностей этого мира, был я.

Но она не была готова говорить об этом, а у меня не было никакого желания навязывать разговор. Мы оба были заперты в собственном чистилище, ожидая дня, когда её чары развеются, и я перестал чувствовать влечение к ведьме, которую должен был ненавидеть. Её род отнял у меня Люцифера на века, разрушил мою иллюзию, что мы с Ним всегда будем вместе противостоять миру.

Но Он без колебаний бросил меня, слишком готовый провести века в разлуке, чтобы не взять меня с Собой. Было время, когда осознание того, что Он доверяет только мне заботу о Его делах в Аду в Его отсутствие, немного успокаивало моё уязвлённое самолюбие, но это время давно прошло.

Я застонал, опускаясь на стул напротив Раума, который сидел по другую сторону стола. Благодаря удобному обзору я всё ещё мог наблюдать за дверью Марго, но не упустил из виду, как ближайший из них вздрогнул от моей внезапной близости. На столе не было никаких бумаг, ничто, кроме самой мебели, не указывало на то, что это рабочее место. Стены были покрыты чёрными книжными полками, которые содержались в безупречном состоянии, несмотря на горы книг, которыми он их заваливал. Раум был владыкой Лимба, управляющим Чистилищем, куда попадали все души после смерти. При обычных обстоятельствах, когда человек умирал перед тем, как низвергнуться в загробную жизнь, он отвечал за взвешивание души и определение греха, который ее овладел. В углу комнаты на возвышении стояли огромные восьмиконечные весы; металл и механизмы создавали подобие звезды, если взглянуть на них сверху. В самом центре лежали золотые монеты, и когда душа стояла перед ними, одна из них скатывалась в чашу.

Монета за грех.

Каждый жизненный выбор души подсчитывался, взвешивался, пока душа скулила об отпущении грехов. Молясь Богу, который не услышал бы её отсюда, если бы он когда-либо услышал её с земного уровня. Душа, ожидавшая перед весами, взглянула на горку золотых монет, собравшихся в точке, посвящённой Мошенничеству, нервно сглотнув, пока Раум безучастно махал рукой. Монеты отступили в центр, когда порыв ветра пронёсся по комнате, подхватив душу и вытащив её через открытую дверь рядом с помостом.

Неся её к самому Мошенничеству.

— Следующий, — сказал Раум, отвлекая моё внимание от весов и переводя взгляд на женщину, которой предстояло следующим предстать перед судом. Некоторые души судились быстро; другим требовались часы напролёт. Одна лишь мысль о том, чтобы сидеть за этим столом и председательствовать на судах изо дня в день, заставляла меня нервничать.

Зеркало солнца над поверхностью начало садиться, и как бы мне ни хотелось, чтобы Марго и дальше жила в мире и покое, у меня не оставалось иного выбора, кроме как вытащить её из убежища и накормить. Она, должно быть, умирала с голоду. Я покрутил чашку на столе, прежде чем осушить янтарную жидкость. Крепость напитка обожгла мне горло, гораздо сильнее, чем алкоголь в Хрустальной Лощине. Понял, что мне его не хватало. Не хватало силы, которая могла бы сбить меня с ног, если бы захотел провалиться в забытье. Одержимость и алчность не были моими грехами, но чревоугодие могло означать гораздо больше, чем просто желание потеряться в еде и питье.

Я бы предпочёл погрузиться в Марго, чем в бутылку, хотя бы раз в моём жалком существовании, и презирал это. Она пропела себя, проникнув прямо в глубины моего греха, извращая мои излюбленные пороки и делая эту растущую одержимость ею сильнее любого из них.

— Джалл? Не мог бы ты пойти и пригласить нашу гостью присоединиться к нам? — спросил Раум, и я знал, что демон думает о том же. Но более того, он был человеком привычки. Он ел в одно и то же время каждый день, придерживаясь предсказуемого, отупляющего расписания, за которое цеплялся с отчаянием, которого я никогда не пойму.