Ты не заслуживаешь любви (СИ), стр. 56

— Закон? — качаю головой. — Это ты сейчас так называешь попытку убить женщину, которую я люблю?

— Это была не попытка, — холодно поправляет он. — Это было решение.

И вот тут внутри что-то окончательно трескается.

— Она была твоей слабостью, — продолжает он так же ровно. — Ты становился уязвим. Ты терял контроль. А в нашем мире за это платят жизнью.

Я подхожу ближе. Очень близко.

— Моей жизнью? — тихо спрашиваю.

— Твоей, — кивает он. — Или её.

Секунда тишины.

— Я выбрал её. Это был мой выбор. Моё решение.

Он даже не моргает.

— Я спас тебя, — говорит он. — Если бы это сделал не я, её бы разорвали. Медленно. Показательно. А я дал ей шанс. То, что произошло после, не моя вина. Это чужая ошибка.

Я закрываю глаза на секунду. Перед глазами Полина. Вся в дыму. Её шрамы на теле. Боль, которую мы прошли вместе, хотя и были порознь. Ту нашу встречу... Её глаза. Боже, да она самое ценное, что есть у меня в жизни.

— Она выжила, — произношу глухо. — Назло тебе.

Впервые в его взгляде мелькает что-то… похожее на удивление. Думаю, даже отец понимает, что впервые в жизни недооценил своего соперника. Что посчитал ракушку простачкой, слабой. Но она оказалась куда сильнее нас всех.

— Я стану отцом, — добавляю уже тише. Не то чтобы хочу разжалобить отца. Нет. Его вряд ли тронет. Просто он имеет право знать. — Слышишь? А ты — дедом.

Но отец всё-таки замирает. И вот это уже удар. В его глазах мелькает искра, да такая яркая, будто это целый огонь. Мы смотрим друг другу в глаза. И внутри у меня что-то обрывается. То ли сердце... То ли чувство долга. Я не отец, я не живу по законам крови. Я не хочу мстить. Не хочу становиться убийцей своего отца. Для меня закон крови — это защищать родных, а он — уничтожать.

Я отступаю на шаг и медленно достаю пистолет, кладу его на стол между нами. Отец даже взглядом не ведёт, не смотрит в ту сторону. Продолжает в глаза мои смотреть. Будто принял уже решение.

— Я пришёл сюда, чтобы тебя убить, — говорю честно. — Думаю, ты сам это понимаешь. Но я не смогу. Точнее, не хочу, — добавляю и голос предательски хрипнет. — Потому что ты… мой отец.

Слова даются тяжело. Такое чувство, что я сам себя ими режу. Нелегко говорить с отцом откровенно и в нашей семье это не принято. Роботы же, а не люди. Отец медленно переводит взгляд с меня на пистолет.

— Если хочешь закончить это, — киваю на оружие, — стреляй, — я развожу руки в стороны, показывая, что сопротивления от меня не будет. — По всем законам, которые ты мне вбивал. Предательство должно наказываться. Поэтому выполняй свои же установки.

Сердце бьётся где-то в горле. Но я стою. Не двигаюсь. Я не хочу продолжать свой жизненный путь с руками в крови. Не хочу врать своему ребёнку, который подрастёт и спросит, где его дед. Но, зная своего отца, не хочу, чтобы он преследовал меня и Полину. Если для него закон крови дороже, чем сын — пусть стреляет.

— Только знай, — добавляю тише, — если ты сейчас нажмёшь на курок… ты убьёшь не врага. Ты убьёшь единственного сына.

— Я не буду стрелять. Не ты совершил ошибку, а я. Уходи. Тебя ждёт молодая жена. Не стоит надолго оставлять её одну, — его голос звучит тихо, но уверенно. Рука ложится мне на плечо и немного сжимает. — Не ты плохой сын, это я плохой отец.

В горле застревает ком. Не проглотить его, не выплюнуть. У меня дар речи пропадает. Мне двадцать четыре года, а кажется, на какие-то секунды я снова стал маленьким. Потому что его «не плохой» — это то же самое, что «я люблю тебя, сын». Правда, завуалировано.

— Я пойду, — на эмоциях выпаливаю и хлопаю его в ответ по спине.

— Иди, — выдыхая, говорит он.

Когда я дохожу до двери, вдруг резко останавливаюсь и поворачиваюсь к нему лицом. Я не склонен к сентиментальности, но вдруг срываюсь, подхожу к отцу и обнимаю. По-настоящему. Как сын обнимает отца. Не знаю, откуда такой порыв. Вроде никогда не тянуло к такому. Но сейчас, в эту секунду, мне вдруг стало это жизненно необходимо.

— Я прощаю тебя, — совсем тихо шепчу, но уверен, он слышит. А потом так же быстро ухожу. Когда дохожу до машины, в кармане вибрирует телефон, я машинально достаю его и принимаю входящий вызов.

— Данечка, ну где ты? С тобой всё в порядке? — слышу перепуганный голос ракушки, и на душе так тепло становится. Так хорошо. Вот где я должен быть. Вот ради чего я живу.

— Да, Поль, всё хорошо. Уже выезжаю. Скоро буду.

— Я люблю тебя, — после облегчённого выдоха говорит она.

— А я тебя, ракушка. А я тебя.

Глава 56. Полина

И сколько бы ни кричал мир, что они — катастрофа, они всё равно возвращались друг к другу, как шрамы на коже, как ночи — к рассветам, как сердце — к тому, кто однажды стал его болью и смыслом.

Я не нахожу себе места.

Хожу по комнате, сажусь, снова встаю, подхожу к окну, даже не понимая, что вижу за стеклом. Даня сказал, что скоро приедет. Сказал спокойно, уверенно, как всегда. Но почему-то именно это спокойствие и не даёт мне покоя. Слишком ровно звучал его голос.

А вдруг...

Нет, он бы не соврал мне. Сказал же, что уже выезжает. Точно ли он поехал за моим паспортом? Ох, я не знаю. Страшно мне как-то. А если Валерий Владимирович что-то снова предпримет? А вдруг, Даниил?

Я не хочу мести. Не хочу, чтобы он убивал своего отца. И не дай бог, тот убьёт сына. Я не сильна в законах мафии в реальности, но то, что видела в фильмах, мне не нравилось. Всегда много крови. Месть не заканчивается, пока виновный не умер. Там банальным «извини» не отделаешься. Но мой Даня...

Нет, пожалуйста, боже, защити их обоих. Не надо крови. Не надо мести.

Рядом со мной Анжелика. Она будто чувствует моё состояние и не замолкает ни на секунду. Обнимает меня, прижимается, трогает мои волосы, целует в висок, в щёки и говорит, говорит, говорит — обо всём подряд, лишь бы я не уходила в свои мысли.

И я благодарна ей за это. Безумно.

Я так скучала по ней эти два года, что сейчас просто сижу и держусь за неё, как за самое ценное, что у меня есть. Как будто она — якорь, который не даёт мне утонуть в тревоге. Не даёт тьме поглотить меня окончательно.

— Ты представляешь, — тараторит она, усаживая меня на край кровати рядом с собой, — я ведь вообще не поняла сначала, что беременна. Ну вот совсем! Концерты, перелёты, график сумасшедший. Я думала, что задержка — это от усталости. Один месяц, второй… А я всё: «Да ладно, пройдёт». У спортсменов так часто бывает. Я, конечно, не из их числа, но устаю-то не меньше. Вот и думаю — сбой. Да и детей в таком раннем возрасте, не заводят, а главное, когда я как раз только начала купаться в лучах славы. Это всё Никита. Сто процентов специально. Он же... Ну ты же знаешь. Всё по его должно быть.

Она смеётся, а я смотрю на неё и тоже улыбаюсь. Сквозь тревогу.

— Потом как-то утром проснулась, и меня так затошнило, что я чуть не умерла, — продолжает она. — Думаю, ну всё, отравилась. А потом смотрю в календарь… и понимаю, что задержка уже больше двух месяцев.

Два месяца. У меня внутри что-то щёлкает. Тумблер словно переключили. Я перестаю слышать её голос и снова ныряю в себя. Только уже с другой причиной.

Два месяца.

Я автоматически начинаю считать в голове. Последние месячные… когда они были? Это было точно до того, как Даня вернулся в мою жизнь.

До всего этого...

Ой, мамочки. Голова идёт кругом, я резко бледнею. Прямо чувствую, как кровь отливает от лица.

— Полин? — Анжелика мгновенно перестаёт болтать. — Эй, ты чего?

Я смотрю на неё, но будто не до конца понимаю, где нахожусь. Этого не может быть. Не может же?

— Лик… — голос выходит тихим, чужим каким-то. — У меня были… в последний раз…

Она не сразу понимает, продолжает смотреть и ждать объяснения.

— Что?

— Месячные, — шепчу я. — Они… они были ещё до того, как Даня вернулся.

Глаза Анжелики становятся огромными. Кажется, она понимает всё быстрее меня.