Вечные Пески. Том 7 (СИ), стр. 43

Особенно запомнилась старушка, полночи приговаривавшая у костра:

— Ох, погибель наша пришла… Ох, погибель…

Всю ночь под стенами Туармита вспыхивали огни. Город выдержал штурм — не так уж много демонов в эту ночь пришло. Однако звоночек был тревожный.

К утру бой затих. Я обошёл лагерь, поднимая людей. Никто не выспался, естественно, но и я не собирался никого жалеть. Впереди был долгий переход. Я знал, что к вечеру колонна будет еле тащиться. И, тем не менее, другого выхода не видел. Оставаться здесь означало дождаться нового штурма.

— Сворачиваем лагерь, — приказал я. — Выступаем.

К счастью, у наших подопечных не было сил спорить, и они повиновались.

Глава 166

Следующие несколько дней слились в сплошной кошмар. От Туармита мы шли на юг по накатанной торговой дороге. А вместе с нами туда стекались и другие людские реки. Многие крестьяне снимались целыми деревнями. И уходили в город, откуда можно было торговым трактом добраться до переправы в Междуречье.

По пути встречались и длинные колонны беженцев, и небольшие караваны. Кто-то обгонял нас, кого-то обгоняли мы…

Самыми изматывающими были первые два дня. Мои люди гнали колонну подопечных, как гонят стадо: не давая останавливаться, не позволяя расслабляться, не слушая мольбы об отдыхе. До темноты мы шли, в темноте падали, а с рассветом я поднимал людей снова.

Другого выхода не было. Там, куда орда приходит однажды, она появляется снова и снова. До тех пор, пока, наконец, не истребит всё живое. И раз демоны добрались до Туармита, нужно было бежать оттуда, сверкая пятками. Что я и делал, заставляя вместе со мной бежать остальных.

В первый день люди ещё держались. Шли, спотыкаясь, но шли. Те, кто падал, получали окрик, а если не вставали — их подхватывали под руки соседи или бойцы из авангарда. Я приказал своим помогать тем беженцам, кто упал. Пришлось, правда, для этих целей в конце колонны держать три сотни воинов. Но… Не оставлять же обессилевших стариков на дороге.

К полудню я заметил, как одна женщина, ещё не старая, но измождённая, споткнулась и рухнула на колени. Узел с пожитками отлетел в сторону, она попробовала встать на ноги и не смогла. Её дочь, девочка лет десяти, тянула её за руку, плакала, звала на помощь… Я уже собирался послать к ним бойца, но двое других беженцев — пожилой мужчина и молодая крестьянка — подоспели раньше. Подхватили под руки, подняли, дали глоток воды. Женщина закашлялась, продышалась, но, главное, кое-как пошла.

Местность вокруг почти не менялась. Всё те же поля, аккуратно расчерченные оросительными канавами. Всё те же сёла и домики из сырцового кирпича с плоскими крышами. Только здесь во многих из них кипела жизнь. Даже бурлила, можно сказать.

Крестьяне запрягали гнуров, грузили телеги, выносили из домов узлы. Завидев нашу колонну, некоторые спешно заканчивали сборы и пристраивались к нам. Женщины плакали, дети размазывали сопли по лицам, мужчины хмуро оглядывались на свои дома — возможно, в последний раз.

На второй день гонки люди стали падать чаще. Помощники уже не справлялись, и я разрешил бойцам сажать самых вымотанных на переханов. Жалобные стоны, детский и женский плач, хриплые проклятия в мой, злобного деспота, адрес… Мне было плевать на всё это.

Один старик, совсем седой, с узловатыми руками землепашца, упал и не захотел подниматься. Просто сел на обочину и сказал, что дальше никуда не пойдёт. Я подъехал к нему, спешился. Он посмотрел на меня мутными глазами, в которых не было ни страха, ни надежды — только усталость.

— На телегу его! — приказал я.

К исходу второго дня я и сам чувствовал, что ещё немного, и люди начнут умирать прямо на дороге. Не от демонов, не от голода — от истощения сил. Когда солнце коснулось горизонта, я дал команду остановиться. Лагерь разбили прямо у тракта, на голой земле. Люди повалились с ног буквально там, где стояли.

А утром третьего дня я принял решение. Сначала дал всем поспать подольше, а потом приказал кочевникам из головного дозора ближе к вечеру искать удобное место для лагеря. Сегодня я собирался остановиться на отдых пораньше. О чём и сообщил беженцам.

Мысль об отдыхе, казалось, вдохнула силы в наших подопечных. К тому времени как нашлось место для лагеря, люди ещё уверенно шли, практически не падая без сил.

На выбранном месте было всё, что нужно. Вода для питья и мытья в оросительном канале, ровный луг для лагеря — и даже несколько деревьев, дававших тень. Я отдал распоряжение, и кочевники забили десяток старых танаков, негодных для долгих переходов.

А дальше всё завертелось само. Люди, утром казавшиеся живыми мертвецами, вдруг ожили. Наполнили котлы водой из канала, развели костры, принялись разделывать туши. Запах свежего мяса и кипящей каши поплыл над лугом, и от этого аромата заулыбались и самые измученные.

Кто-то плакал, прижимая к себе миску с горячей едой. Кто-то мылся в канале, смывая двухдневный пот и пыль. Кто-то просто сидел у огня и смотрел на пламя, будто не веря, что этот кошмар хотя бы на сегодня, но закончился.

Следующие семь дней колонна ползла к Ферунду. И с каждым днём людей вокруг становилось больше. Теперь к нам сходились не ручейки новых беженцев, а целые десятки других колонн. Их состав тоже был крайне разношёрстным. Не только крестьяне целыми деревнями, но и ремесленники с телегами, одинокие путники с тяжёлыми узлами… И даже отставшие солдаты из разбитых гарнизонов.

Дорога, ещё недавно полупустая, превратилась в один сплошной поток. Телеги скрипели колёсами, гнуры и переханы ревели, люди перекрикивались, ругались, устраивали драки, искали потерявшихся. Выглядело жутковато. Казалось, будто целое Приречье решило вдруг сменить место жительства. Хотя тут, конечно же, далеко не всё население было.

Скорость упала до смешного. За день мы проходили от силы половину того, на что были способны. Но я уже не подгонял людей. Это было бесполезно, потому что обгоняешь одних — впереди идут другие. И либо надо обгонять их, либо идти всем с одной скоростью.

Зато удавалось покупать провизию. Многие крестьяне увозили с собой целые обозы провианта. Цены, конечно, взлетели до небес, но наши подопечные принялись распродавать лишний скарб, а заодно и на еду собирали.

Мы тоже закупали впрок зерно, сушёное мясо, овощи и фрукты. Чем-то делились с беженцами. Но это была капля в море. Я уже понятия не имел, сколько людей веду в Ферунд. Вот и помогал выборочно, видя, что у кого-то совсем с деньгами и провизией туго.

За день до Ферунда начали попадаться воинские лагеря. Огромные, на несколько тысяч человек каждый. Палатки стояли ровными рядами, дымили костры, маршировали триосмии, отрабатывая построения и бой.

Я наткнулся на разъезд, когда мы проезжали один из таких лагерей. Десяток всадников в броне, на крупных переханах. И броня, и оружие были средненькие. Зато у всех до единого, и наверняка ещё в обозе хватало.

Командир разъезда, молодой осм с усталым лицом, остановился, когда я его окликнул, и мы разговорились. От него я и узнал последние новости. И даже похвалил себя за то, что решил пообщаться.

Беженцев в сам Ферунд больше не пускали. Город забит, внутри свободных мест нет. Всех, кто приходил, отправляли южнее, где раскинулись лагеря для таких горемык. По сути, весь торговый тракт от Ферунда до переправы у Танлавара встал в одну большую очередь, которая каждый день медленно двигалась вперёд.

В очередь надо было записываться, само собой. Чтобы перед переправой получить жетон и подорожную табличку. Запись вели представители аристократических семей или городских властей.

— Если хочешь попасть в Междуречье, не суйся в город! — посоветовал осм. — Только время потеряешь. Ищи палатки с флагом, там чиновники сидят. Вот там и договаривайся, чтобы твою толпу в очередь записали.

Как я подозревал, аристократия участвовала не за спасибо. Люди, которые попадали к ним в руки, могли попасть в Междуречье быстрее тех, кого записывали городские власти. Однако при этом заключали, вероятно, контракт с семьями, обязуясь работать на их полях и в мастерских.