Фармазон (СИ), стр. 44

— Во, нашел! — азартно запыхтел Кот в углу. Раздался стук падающих деревянных плечиков. — Тяжеленная, зараза! Волк, не иначе. Монолит!

— Брось. — Я подошел на звук, нащупал лохматую гору в его руках и отпихнул. — Оставь дворникам. Нам телегу забивать, а не баржи грузить.

— Так вещь же!

— Копейки она стоит. Щупай ворс. Ищи нежное. Соболь, чернобурка, песец. Они невесомые, прессуются отлично, а стоят как чугунный мост. Нашел мягкое — крути тугим валиком и в мешок.

Закипела работа. В тишине раздавалось только наше сопение и шелест дорогой пушнины. Я утопил руку в шелковистом облаке — куница. Отлично. Сдернул, скрутил, бросил в баул.

— Сеня, — донеслось из темноты сдавленное хихиканье. — А прикинь, я в соболях на апрашку завалюсь?

— Я тебе челюсть сломаю раньше, чем ты до ворот дойдешь, модник хренов, — беззлобно отозвался я, утрамбовывая очередную партию. — Работай давай. У нас пять бочек не кормлены.

Мы пыхтели, переругиваясь. Набитые до отказа баулы приходилось уминать коленями, чтобы влезло больше. Скрученный элитный мех пружинил, сопротивлялся.

Волочить пузатые мешки обратно к склизу оказалось потным делом. Они цеплялись в темноте за то что можно и нельзя. Снова заскрипел угольный шлак под подошвами. Я подхватил первый баул, и вытолкнул груз наверх, к квадрату ночного неба.

— Принимай! — глухо скомандовал я. Сверху свесились длинные руки Упыря, ловко выдергивая мешки один за другим на мороз.

Выбираться по обледенелому склизу оказалось тем еще испытанием. Я встал Коту на плечи, он с натугой подсадил меня, а наверху за куртку уже ухватил длиннорукий Упырь. Кота тащили всем миром: спустили вниз тяжелое полено, он вцепился в него мертвой хваткой, и мы выдернули напарника на мороз, надрывая спины. Эх, жаль бечевка для такого веса не годилась.

Когда мы вылезли во двор, нас накрыло. Васян постарался на славу. Семь бочек были намертво притянуты в телеге веревками. Две из них здоровяк честно залил под завязку жидким дерьмом из выгребной ямы. Остальные пять стояли пустые внутри, но их крышки он от души обмазал конским навозом и полил карболкой.

Кот согнулся пополам, судорожно зажимая нос рукавом. Из горла вырвался сдавленный спазм.

— Отвык я что-то…

— Терпи. — Я сам едва сдерживал тошноту, дыша через рот.

У телеги переминался Васян. Он деловито откинул крышки с пяти пустых бочек.

Тяжелые кули полетели в пустые бочки. Мы с Упырем запрыгнули на колеса и навалились сверху, вдавливая мешки. Забили все пять емкостей. Васян тут же захлопнул крышки и щедро плеснул поверх дерева карболкой из бутыли. Следом швырнул по лопате мерзлого навоза для верности.

— Так, внимание. — Я обвел парней взглядом. — Вы двое, чешете в приют, — обратился я к Шмыге и Упырю. Печку протопите что ли. Не стоит дальше всем.

Упырь молча козырнул, подхватил мелкого за шкирку, и они растворились в метели.

Я повернулся к Коту, который все еще дышал через воротник куртки.

— А мы с тобой, проводим нашу карету до Охты. Глаз с нее не спускать.

Васян крякнул, взбираясь на облучок. Тоскливо звякнул медный колокольчик, груженая телега скрипнула и покатилась.

Метель швыряла в лица пригоршни колючего снега. Мы шли вдоль Литейного, низко опустив головы и пряча носы в поднятые воротники. Шагах в тридцати позади сквозь вой ветра пробивался унылый звон медного колокольчика. Васян следовал за нами, как привязанный.

Для любого встречного патрульного мы — обычные фабричные мальчишки, топающие на раннюю смену. Никакой связи с ползущей позади говновозкой. На перекрестках я лишь чуть поворачивал голову, обозначая направление. Здоровяк на облучке ловил движение и тянул вожжи, заворачивая мерина следом.

Кот рядом отбивал зубами чечетку. Пацан шмыгнул носом, зло пнул ледяной нарост на брусчатке и наконец прорвался:

— Пришлый… Сил нет. Ну вот растолкуй, а?

Я скосил на него глаза, не сбавляя шаг. Кот перешел на сдавленный, отчаянный шепот, перекрывая гул ветра:

— Мы же Козыря обнесли! Золото, «катеринки» да билеты банковские! На кой ляд мы сейчас морозимся? Зачем в дерьме ковыряемся из-за этих шкурок? Могли бы хоромы снять, жрать от пуза, на извозчиках кататься!

Он выдохся, глотая морозный воздух. Взгляд Кота горел юношеской обидой на несправедливость.

— Снимешь хоромы на Невском — к вечеру у дверей нарисуется околоточный с городовыми, паспорта у тебя нет и босяк босяком, — жестко уронил я, глядя прямо перед собой. — Начнешь швырять золотыми империалами в трактирах — через три дня начнут вопросы задавать, если самому раньше нож в брюхо не сунут.

Кот насупился, глубже заталкивая окоченевшие руки в карманы куртки.

— Так, а деньжищи тогда зачем? В землю зарыть и молиться на них? Они ж для того и нужны.

— Деньги, Кот, тишину любят. Заруби себе на носу. То, что мы взяли у Козыря — это наш задел на жизнь.

Я остановился у фонарного столба, дождался, пока на парник поравняется со мной, и ткнул его пальцем в грудь:

— Мы не босяки, Кот. Шпана просаживает куш за неделю и возвращается в подворотню. Как у вас с Кремнем было, сам знаешь, как он кончил со Штырем.

Я отвернулся от фонаря и шагнул в метель. Позади снова тоскливо звякнул колокольчик Васяна. Процессия двигалась дальше.

— Отмычка в кармане — это не свобода, братик, — бросил я, не сбавляя шага и перекрывая голосом завывание ветра. — Это просто билет на сахалинскую каторгу с отсрочкой.

Кот почти перешел на бег, чтобы поравняться со мной. Мороз румянил его впалые щеки, но пацан, казалось, перестал замечать холод. Он жадно ловил каждое слово.

— Цель не в том, чтобы хапнуть чужое и сбежать в кусты. — Я чеканил фразы, вбивая их в его голову. — Цель — стать теми, кого в принципе нельзя посадить. Мы эти тысячи пустим в дело. Отмоем добела. Купим доходный дом на Песках. Или мануфактуру откроем. Смастрячим красивую вывеску. И вчерашние босяки, которых любой дворник гонял грязной метлой, будут носить сюртуки и золотые часы на цепочке. Будут пить чай с околоточным и прокурорскими, а те — кланяться нам при встрече и ручки жать.

Кот задумался над моими словами и пару минут мы шли в тишене, краем глаза я заметил как у него открылся рот для нового вопроса, но я успел первым.

— Но, чтобы этот случилось, нам нужен постоянный приток средств. То дерьмо, в котором мы сегодня по уши вымазались, Кот, — это еще один шаг к нашей сытой жизни. Ясно тебе?

Привычная картина мира в его голове ломалась с оглушительным хрустом. Теперь же перед ним разверзлась бездна. Пугающая. Огромная. Масштаб планов рвал его уличные шаблоны в клочья.

Пацан поднял на меня глаза. Взгляд изменился. В нем больше не было панибратства или желания проверить на прочность. Он смотрел на меня со страхом и глубоким, почти суеверным трепетом — словно впервые разглядел под маской ровесника кого-то иного.

Он судорожно сглотнул, плотнее запахнул воротник и коротко, обреченно кивнул. Возразить было нечего.

— И вправду Пришлый, — донесся до меня его шепот.

Остаток пути до Охты мы проделали в абсолютном молчании. Метель бесновалась в подворотнях, швырялась в лица колючим снегом, а позади, отмеряя шаг за шагом путь к новой империи, мерно и тоскливо звякал колокольчик золотаря.

У берега, намертво вмерзшая в серый лед, горбилась старая баржа.

Сзади уныло звякнул колокольчик. Из снежной круговерти вынырнула наша «ароматная» колымага. Васян натянул вожжи, останавливая мерина у самых сходней.

Я поднялся по обледенелым доскам и жестко забарабанил кулаком в дверь каюты. За переборкой заворочались, послышался хриплый старческий кашель, и створка приоткрылась.

Митрич в накинутом прямо поверх исподнего тулупе высунул нос на мороз. И тут же отшатнулся, сдавленно крякнув.

— Матерь заступница… — просипел он, зажимая нос рукавом и слезящимися глазами разглядывая нашу телегу. — Вы там кого схоронили, ироды? За таким говном искатели-то не явятся?

— Не каркай, Митрич, — ровно ответил я. — Принимай груз. Открывай трюм.