Фармазон (СИ), стр. 34

— На кой она нам, Сень? — Парень недоуменно повел плечом, поправляя кепку.

— Надо, — буркнул я. — Когда из этой клоаки уходить будем, за нами табун понесется. А мы двери снаружи этой палкой подопрем. Пускай внутри попотеют, прежде чем на мороз выскочат.

Кот коротко кивнул. Подхватил жердь — аж жилы на шее вздулись — и, пригибаясь, перетащил ее ко входу. Спица в это время нервно оглядывался, переминаясь с ноги на ногу.

Я обвел парней тяжелым взглядом, проверяя их настрой.

— Шпалеры при себе? — негромко спросил я.

Пацаны коротко, синхронно кивнули, похлопав по бортам пальто. Железо было на месте.

— Слушать приказ. — Я понизил голос. — Стволы держать наготове, каждого встречного ловить на мушку. Но без нужды не палить. Лишних дырок не вертеть, пока я не дам отмашку. Вхожу я, делаю все я. Вы — на подхвате, страхуете спину и углы. Лишнего геройства мне не надо, работаем чисто.

Я сунул руку в карман и выудил серый платок. Парни слаженно вытащили свои.

— Теперь маски, — скомандовал я, затягивая узел на затылке так, чтобы ткань закрыла лицо до самых глаз. — Все, пошли.

В трактире за время нашего отсутствия ничего не поменялось, целовальник все так же в одиночестве, уже проверял перевернутые стулья и нас не заметил.

Я скользнул вперед, сокращая дистанцию с такой скоростью, что мужик только и успел, что покосится и вытаращить глаза.

— Добрейшего вечерочка, уважаемый, — пропел, вкладывая в голос столько патоки, что самому стало тошно.

Он приоткрыл рот, чтобы выдать чего-то, но слова застряли в горле. В его правый бок впился ствол Кота. А я, не теряя улыбки, ласково прижал дуло револьвера к его мягкому подбородку. Прямо туда, где пульсировала жилка.

— Дядя, ты стой тихо, как памятник, — прошептал я, глядя ему в глаза. — Мы к барину с визитом вежливости. Зачем нам этот праздник портить лишней дыркой? Ты же умный человек, по глазам вижу. Дыши носом, думай о высоком.

Он медленно, кивнул. Руки его сами собой поползли вверх.

— Ты следи тут, — бросил я Спице. — А ты за мной, — это уже Коту. Пора напомнить этим господам, что в Петербурге вечера бывают не только томными, но и крайне непредсказуемыми.

Я подошел к дверям VIP-кабинета. Оттуда неслось пьяное: «Эх, раз, еще раз!». Дождавшись самого высокого аккорда, я с короткого замаха впечатал подошву сапога в стык дубовых створок.

Двери не просто открылись — они жалобно крякнули, впечатываясь в стены от моего удара. Я замер на пороге, чувствуя, как в лицо ударила тяжелая вонь пота, душного перегара и приторной, липкой сладости.

Посреди зала, на коленях, застыл половой. Парень превратился в живой десерт: его с головы до пят залили густым, янтарным медом. Огромный бурый медведь, урча, словно неисправный паровой котел, возил шершавым языком по лицу бедолаги, неторопливо слизывая гущу.

Половой застыл изваянием. Лицо белое, как мел, глаза закатились, а в кулаке, перепачканном медом, судорожно сжата красная бумажка — полтинник. Кровавая цена за аттракцион «не будь съеденным заживо под аплодисменты».

Купец заходился в лающем хохоте. Он раскачивался на стуле, победно размахивая пузатой бутылкой шампанского. Заложники в углу вжимались в обои, напоминая тени. Мари среди них казалась совсем прозрачной, почти бесплотной.

Я не стал тратить слова на эту пьяную сволочь. Просто вскинул Смит-Вессон и прицелившись выстрелил.

Комната захлебнулась грохотом. В замкнутом пространстве звук отразился от стен пушечным залпом, вышибая искры из ушей. Стеклянная пыль от разлетевшейся бутылки сверкнула, словно дешевый фейерверк. Боров застыл с открытым ртом, окропленный пеной и мелкими осколками, а медведь, взревев от неожиданности, шарахнулся к стене, до звона натянув цепь.

В первое мгновение никто не понял, что делать, все так и застыли на местах, одурев от неожиданности, а потом один из вышибал — обладатель интеллекта табуретки — решил проявить рвение. Дернулся к поясу, явно надеясь на свое железо. Я даже не щурился — рука сама поймала цель. Второй выстрел прозвучал суше. Пуля с сочным чавканьем впилась в начищенный сапог охранника, вдребезги кроша кости стопы.

Тот коротко, по-заячьи вскрикнул, сложился пополам и рухнул на пол, мгновенно заливая паркет уже не медом.

В кабинете воцарилась тишина. Плотная, давящая, прерываемая лишь скулежом раненого, который зарылся лицом в ворс ковра, да жалобным звяканьем гитарной струны: кто-то из цыган выпустил инструмент из дрожащих рук.

Я медленно обвел зал взглядом, не опуская ствола. Запахло страхом — настоящим, густым, который ни за какие полтинники не купишь.

— Музыкальная пауза, господа, — произнес я, и мой голос в этой тишине полоснул по ушам, как бритва.

Купец затрясся. Его лицо из багрового стало синюшным, как у утопленника. Он судорожно сглотнул воздух, пытаясь вернуть себе ускользающее величие, и наконец выдавил из себя сиплый, сорванный рев:

— Да ты… ты хоть знаешь, щенок, кто я такой⁈ Да я тебя в Неве живьем… Да я самого обер-полицмейстера за пуговицу держу!

Я медленно перевел дуло револьвера на его лоб. Ствол еще покуривался, изрыгая тонкую струйку серого дыма. Я театрально вздохнул, сокрушенно качнув головой.

— А что ж так? — вскинул брови, изображая искреннее сочувствие. — Родители не сказали, кто ты есть? Вот же ж бедолага… Сиротка, поди? Недоглядели старшие, не объяснили, что совать пальцы в чужую кашу — плохая примета.

Купец подавился возмущением.

Я резко сменил тон.

— А теперь слушаем сюда! — Мой голос стеганул по залу, как нагайка. — Кто здесь не по своей воле — на выход! Живо! Полминуты времени, потом дверь закрываю и начинаю раздавать подарки.

Тишина взорвалась. Студенты, чиновники и бабы, путаясь в юбках, рванули к дверям. Они лезли друг через друга, опрокидывая стулья и хрустя битым стеклом. Мари, бледная как полотно, на секунду замерла, вцепившись в косяк. Ее глаза встретились с моими — огромные, полные невыплаканного ужаса.

Я коротко кивнул. Кот тут же подхватил девчонку под локоть и буквально вышвырнул в коридор, к Спице.

Только после этого я, не торопясь, убрал палец со спуска, но ствол опускать пока не стал. Посмотрел на купца, и тот не выдержал:

— Ты… ты хоть понимаешь, приблуда⁈ — просипел он, брызгая слюной. — Я Афанасий, купец второй гильдии! Я тебя из-под земли достану! Ноги вырву и в задницу вставлю!

Я усмехнулся. Под маской-платком этого не было видно, но, судя по тому, как сузились мои глаза, боров все понял правильно.

— Афанасий, — ласково произнес я, покачивая дымящимся стволом. — Есть такая примета: если в комнату заходят люди с закрытыми лицами и начинают дырявить твоих охранников — значит, лимит твоего везения на сегодня исчерпан.

Я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до критической. Кот молча зашел с фланга.

— Ты нас искать собрался? — коротко хмыкнул я. — Всегда рад видеть. Только в следующий раз денег с собой бери побольше. А теперь — шмель сюда. Быстро!

Купец на секунду завис, переваривая, но дуло револьвера, смотрящее прямо в лицо, было железным, воняющим порохом аргументом. Дрожащими руками он полез в карман расхристанного сюртука и выудил пухлый кожаный кошель, тисненый золотыми вензелями. Тяжело сглотнув, боров швырнул его на пол.

Кот сработал коршуном, одним тягучим движением подхватив кошель.

Мы отходили к выходу, не опуская стволов. Пятились слаженно.

— Гуляйте, господа хорошие, — бросил я напоследок в пустоту зала, чувствуя, как адреналин холодит затылок. — Сегодняшнее представление окончено.

Захлопнув дверь в кабинет, мы с Котом тут же рванули наружу, Спица прицепился сзади.

Все вместе выкатились на крыльцо. Снег валил стеной, услужливо заметая наши следы еще до того, как мы успевали их оставить.

— Жердь! Живо! — скомандовал я.

Парни сработали на загляденье. Кот нырнул под ступени, выуживая ту самую окованную железом перекладину. Спица подхватил ее с другого конца. Тяжелое дерево с сочным стуком легло на дверь.