После развода. Осталась лишь ненависть (СИ), стр. 51

Я ведь приготовилась держать оборону, а он ведет себя… нормально. Уверенно, настойчиво, но без давления.

После обеда Никита начинает ныть, что он устал и "все дома одинаковые", и мы идем на горку во дворе одного из жилых комплексов.

Я сажусь на лавку и смотрю, как он носится.

Горан стоит неподалеку. Не над душой, но держит ситуацию под контролем.

Я ловлю себя на том, что постоянно проверяю, как он с ним. Что он делает. Как говорит. Словно бы оцениваю.

Зачем я это делаю? Что я хочу увидеть?

Я и сама не знаю.

Никита съезжает один раз. Второй. Третий.

На четвертый он поскальзывается и съезжает вниз неловко, с переворотом.

Я моментально вскакиваю. Сердце тревожно колотится.

— Никита!

Он садится в снегу, губы дрожат, глаза блестят от слез.

Но Горан оказывается возле него раньше.

В отличие от меня, он не суетится и не паникует.

Приседает рядом на корточки.

— Дай посмотрю.

Никита мужественно пытается держаться, но в итоге слезы все равно текут из глаз.

— Больно, — шепчет он.

— Конечно больно. Ты ж не по ковру съехал.

Горан аккуратно закатывает штанину. Колено содрано, но ничего критичного.

— Это геройское падение, — говорит он серьезно. — За такие обычно медали дают.

Никита всхлипывает.

— Правда?

— Конечно. Но сначала надо обработать. Потерпишь немного?

Никита кивает сквозь слезы.

Я стою в шаге от них, уже собираясь вмешаться, но все же не вмешиваюсь, а решаю посмотреть.

Горан достает из машину аптечку, обрабатывает колено, дует, но не сюсюкает, и не обращается с Никитой как с хрустальной вазой.

А у меня такое странное чувство в груди.

Потому что я столько лет жила с мыслью, что он выбрал не нас.

Что ему не нужно это все. Мы не нужны.

А сейчас он стоит на коленях в снегу, намочив дорогие штаны, и заклеивает пластырем колено моему сыну.

Нашему сыну.

И делает это с таким видом, будто важнее в мире ничего нет.

— Все. Теперь у тебя боевое колено. Будешь всем показывать и говорить, что сражался.

Никита снова всхлипывает, но уже с интересом:

— С кем?

— Со льдом.

И они смотрят друг на друга с таким серьезным видом, что мне хочется улыбнуться.

Через пять минут Никита снова лезет на лестницу.

— Я сам!

— Давай, — спокойно говорит Горан. — Только ногу ставь нормально.

Я смотрю на Горана и понимаю, что он сейчас не играет. Не смотрит на меня, не старается понравиться, он просто делает. Так, как считает правильным.

И я не знаю, то ли это просто вина и попытка все загладить, то ли…

Я смотрю на сына — он не насторожен, не закрыт, как это часто бывает с малознакомыми людьми. И не держится на расстоянии.

Напротив, он болтает с Гораном так, будто давно его знает.

А позже, когда мы идем к машине, Никита автоматически хватает его за руку, переходя дорогу.

Не меня, а его.

Я это замечаю.

И Горан замечает, но ничего не говорит.

И я тоже молчу.

Вечером Никита засыпает быстро.

Устал. Наигрался. Наплакался на горке, потом смеялся так, что икал.

Горан сидит рядом с ним чуть дольше, чем нужно.

Я стою в дверях, не двигаясь, и молча смотрю на него.

Он осторожно поправляет одеяло.

Проводит пальцами по волосам.

Очень аккуратно.

Такое ощущение, будто боится, что ему скажут — не имеешь права.

Но нет, я не скажу.

Потому что, не знаю уж как насчет Горана, но Никита такое право точно имеет.

Имеет право на отца.

— А ты завтра будешь строить со мной Лего? — бормочет Никита.

Горан замирает.

— Буду, — говорит он тихо, почти хрипло.

Я чувствую, как у меня внутри дергается что-то болезненное.

Мы выходим в коридор.

И вот тут — один на один, без буфера в виде Никиты, становится тяжело.

Чувствую, как внутри поднимается то, что я так старательно туда пять лет запрятывала.

Я облокачиваюсь о стену.

— Ты понимаешь, что деньгами это не закрывается?

Мой голос звучит ровно, хотя внутри дрожит буквально все.

— Понимаю.

Горан не спорит, и это раздражает.

— И квартирой не закрывается.

— Понимаю.

Меня начинает уже по-настоящему злить это его "понимаю".

— И тем, что ты вдруг решил быть хорошим отцом — тоже!

Он вздрагивает. Чуть-чуть. Но не огрызается.

— Я не пытаюсь быть хорошим, Ян. Я пытаюсь быть вообще хоть каким-то.

Вот это уже больнее.

Я отворачиваюсь.

И вдруг говорю неожиданно для самой себя.

— Ты сломал меня тогда, Горан. Ты это понимаешь?

Глава 65

— Ты сломал меня тогда, Горан. Ты это понимаешь?

Не знаю, зачем я это говорю.

Я ведь так долго разыгрывала равнодушие, пыталась не показывать ему свою боль, а тут…

Горан отвечает не сразу.

Не потому что подбирает слова, а потому что, кажется, не дышит.

— Да, — говорит он наконец.

И это звучит так, что у меня в груди словно что-то обрывается.

Я горько усмехаюсь.

— Нет. Не понимаешь. Ты ушел, а я осталась. И я каждый день просыпалась с мыслью, что я недостаточно хороша. Что меня выбрали — и не выбрали. Я думала, что со мной что-то не так. Я жила с этим. Пять лет.

Он сглатывает.

— Яна…

Я поднимаю руку, останавливая его. Нет уж, сейчас я все скажу.

— Я была одна в роддоме. Одна. Все выходили к мужьям, чтобы показать ребенка, а я… мне даже фото Никиты отправить было некому.

Я говорю тихо, сдавленно, чувствуя, как перехватывает горло и щиплет глаза.

— А выписка… Знаешь, как это было? Я тебе расскажу. Всех красиво встречали. Цветы, шары, смех, фотографии… А я стояла — в одной руке ребенок, в другой пакет с вещами, и не знала, как открыть дверь такси.

Горан вздрагивает, но я продолжаю. Уже просто не могу остановиться.

— Знаешь, ночами я боялась заснуть. Боялась, что если усну слишком крепко — что-то случится, а я не услышу.

Он опускает голову.

— Когда Никита в первый раз заболел — температура ночью резко поднялась, я тряслась так, что не могла нормально набрать номер скорой. У меня руки не слушались. И я думала только об одном — мне, если что, даже некому позвонить.

Слышу, как мой голос начинает дрожать.

— Дело не в квартире даже и не в деньгах. Я просто… устала быть одной. Постоянно. Устала решать все сама. Устала делать вид, что сильная. Устала не плакать, потому что некому пожаловаться.

Он закрывает глаза, и я вижу, как у него дрожит челюсть. Впервые такое вижу.

— Хватит, — говорит он глухо.

Но это не раздражение, я вижу.

Он не выдерживает.

Я смотрю на него.

— Знаешь, я не ненавидела тебя каждый день, — тихо добавляю. — Иногда я просто скучала.

Горан резко и шумно втягивает в себя воздух. Лицо искажает болезненная судорога.

Он резко делает шаг ко мне.

Берет меня за плечи и прижимает к себе.

— Господи… — выдыхает он. — Яна…

Я вдыхаю его запах — такой болезненно знакомый и родной, а он прижимает меня к себе так крепко, словно боится упустить.

— Я даже представить себе не мог… — глухо говорит он и обрывает фразу. — Я думал, ты злишься. Думал, ненавидишь. Но что все так… Какой же я идиот…

Я чувствую, как у него сбивается дыхание. Он зарывается лицом мне в волосы.

Мы стоим так неподвижно, а у меня перед глазами пелена из слез.

Горан чуть отстраняется и берет в ладони мое лицо. Очень осторожно.

Его пальцы чуть шероховатые и теплые.

— Я не знаю, что сказать, — тихо говорит он. — Все, что бы ни сказал — будет звучать сейчас нелепо.

Он сглатывает, и я впервые вижу, как у него дрожат ресницы, и моргает он слишком быстро.

— Я не прошу тебя забыть, — говорит он. — И не прошу простить сегодня. Я вообще не знаю, имею ли право что-то просить.

Он выглядит уставшим. По-настоящему.