Рыцарь для Лики, стр. 13

С такими мыслями Лика шла по перрону к своему вагону, и ей хотелось плакать. Хоть бы с попутчиками повезло. Лика вспомнила свою попутчицу, когда ехала сюда, в Крым, неделю назад. Всего неделя! Кажется, это было так давно – до встречи с Сашей. Саша – какое же у него хорошее имя! Теперь Лика поняла, что жизнь её поделилась на две части – до и после поездки в Крым. Нет, не надо вспоминать! Всё, «вагончик тронется, перрон останется», а с ним и всё, что было.

Пока Лика сидела и скучала одна в своём купе, снова вспомнила свою взбалмошную попутчицу, женщина возвращалась из Италии к себе на родину, в Крым. Её звали Тоней. Энергичная дама с короткой мужской стрижкой, по всей видимости, была ярко выраженным экстравертом. Она не могла посидеть спокойно и пяти минут. Про таких говорят: «Шило в попе». Она то входила в купе, то выходила в коридор, разглядывая прибывавших пассажиров, то спускалась на перрон покурить. Задавала кучу вопросов окружающим, но ответы, кажется, пропускала мимо ушей. Ей нравилось пользоваться чужим вниманием, быть центром.

Лика достала из сумки детектив, который специально купила для поездки, но сосредоточиться на чтении ей так и не удалось. Поезд тронулся, и попутчица уселась напротив, застав Лику врасплох – она как раз оторвала свой взгляд от страницы и посмотрела в окно. И тут услышала бодрое:

– Давайте знакомиться, меня зовут Антониной!

Через десять минут Лика знала о ней почти всё. Антонина выехала в Италию по туристической путёвке десять лет назад и осталась в стране нелегально работать. Сейчас у неё уже есть вид на жительство. Возможно, лет через десять она получит и гражданство. А пока не чувствует себя итальянкой, но и русской уже не чувствует себя тоже. Лика каждую минуту наблюдала, как её спутницу распирали противоречия. Тоня даже для себя не решила, кто она, и поэтому позиционировала себя то русской, которая не только не принимает менталитет итальянок, их образ жизни, их ценности, но даже и осуждает. То итальянкой, которая уже пожила в другом мире и не может смириться с бедностью и безрадостным и серым существованием дома. И тут же восхищалась итальянскими законами, благодаря которым, как она утверждала, женщины после развода выставляли своих мужей голыми и босыми с одной зубной щёткой в зубах. «Поэтому у них такие крепкие семейные узы», – предположила она.

Тоня говорила уже с акцентом и часто пересыпала свою речь итальянскими словечками, которые быстрее, чем родные, приходили ей на ум. Она находилась в некоем промежуточном состоянии, и, видимо, поезд был самым стабильным в её жизни. Ей очень хотелось рассказать о себе, и рассказ её был весь соткан из противоречий. Тоня то говорила, что два года назад рассталась со своим другом Адольфо, то нежно ворковала с ним по телефону на итальянском, языке, который, казалось, и был создан для любви. То хвасталась и демонстрировала его подарки – кольца и браслеты, то жаловалась на постоянные унижения и отношение к себе как человеку второго сорта. Она возмущалась, что итальянец командует и «рулит» ею, настаивая на своём, не советуясь, не считаясь с её желаниями. Но тут же получалась картина маслом: оказывается, ухажёр настаивает на загородных прогулках, а то и полётах на личном самолёте богатого младшего брата! А теперь предлагает поехать в другой населённый пункт и тайно пожениться. Но Тоня не хочет тайно, она хочет фату и белое платье. И не важно, что ей почти пятьдесят. Она должна быть принята в их обеспеченный мир как равная, ведь она уже почти итальянка! Вот – у неё и удостоверение есть. Тоня открыла сумочку и с гордостью показала кусочек пластика со своей фотографией.

Женщине хотелось, чтобы здесь все сочувствовали её рабскому, унизительному положению, её тяжелому труду. И это была правда. Её глаза были полны слёз, голос дрожал, когда она рассказывала свою историю. Однажды Тоня пожаловалась своей хозяйке на головную боль. На что та ответила в высшей степени цинично: «Не может быть! Рука или нога может болеть у прислуги, но голова – нет. С чего бы ей болеть?» Как будто у домработницы не такая же анатомия, а в голове три программы – мыть, стирать и готовить еду.

Но в следующую минуту в ней уже начинала говорить другая Тоня, и эта другая была горда тем, что удачно устроилась за границей в отличие от своих соотечественниц. Кажется, она не могла решить, чего она хочет больше – чтобы сочувствовали или чтобы завидовали.

Её рассказ то и дело прерывал телефонный звонок Адольфо, и Тоня кокетничала, как будто её мачо в эту минуту смотрел на неё, и в голосе уже звучала бравада, и она откровенно хвасталась своей жизнью в Италии, роскошными обедами в ресторанах, поездками с другом на выходные в Венецию. Она признавалась, что ещё не приехала домой, а уже скучает по Италии, и неустанно повторяла: «У нас в Италии», хотя все эти годы, находясь там как на каторге, униженная и одинокая, безумно тосковала по своему дому и своим родным.

Неожиданно Тоня попросила совета: что же ей делать? Где обосноваться, в конце концов? Надо ли выходить замуж, забирать и дочь, и внука – и уезжать в Италию? Или не забирать? Ведь они навсегда останутся там рабами и людьми второго сорта! И даже будущий сын её внука вряд ли станет там своим!

Женщина взяла сигареты и вышла в тамбур. В обществе одной-единственной собеседницы Лика чувствовала себя словно на шумном базаре. Тоня, едва произнеся что-то утвердительно, тут же начинала сомневаться и оценивала это же отрицательно. И если она в конце концов и выберет какое-то решение, то после будет постоянно думать: а что было бы, если бы она поступила иначе? Шизофрения – расщепление ума. Следовать своему сердцу Тоня, видимо, не хотела или забыла, как это делается, прагматично решая свои жизненные задачи.

Через три часа рядом с беспокойной попутчицей Лика почувствовала интенсивную головную боль. «Это, случайно, не передаётся воздушно-капельным путём?» – с опаской подумала она, когда Тоня вернулась и предложила женщине переодеваться и укладываться спать, пока два других пассажира – молодые ребята – громко общались и резались в карты в соседнем купе со своими друзьями. Рано утром попутчица тихо вышла из купе, не прощаясь. Видимо, это был тот редкий случай, когда «обе Тони» были в чём-то единодушны. В данный момент – в том, что Лика крепко спит. А Лика и не стала разуверять. Но когда спустилась с верхней полки, увидела на столе лист из блокнота с Тониным итальянским адресом и телефоном: «Спасибо, что выслушали. Будете в Италии – обязательно позвоните. Младший брат Адольфо у нас не женат – познакомим!»

«Конечно, непременно заскочу! – усмехнулась Лика, прочитав, а потом с запозданием одумалась: – А почему бы и нет? Если мой суженый находится в Италии, может быть, эта встреча не случайна?»

7

Поезд дёрнулся и мягко покатил. В купе вошла проводница и взяла у Лики билет. Напротив открытых дверей стояла стройная женщина средних лет, одетая в лёгкую тунику и джинсы, и смотрела в окно. Город давно остался позади, и за окном не было ничего интересного, кроме скучного пейзажа – выжженного солнцем поля, когда женщина вошла в купе и они познакомились.

Ликину попутчицу звали Марина, когда узнала, что Лика возвращается домой из Судака, оживилась.

– Замечательное место! Впервые о нём прочла у Сергея Елпатьевского, в «Крымских очерках»: «От тишины и спокойствия, от ласкового моря, от бархатистого песка и зелени виноградных полей, от простора шири и дали – слагается настроение приятности и мягкости Судака, которое манит к нему людей», – и сразу захотелось побывать там. Ну, конечно, сам городок ни примечательный, но природа, дорога и цветные бухты между Судаком и Новым Светом с их чистой водой и можжевеловыми рощами восхитительны! Известно, что Николай II в 1912 году, пройдя от Судака пешеходной тропой вдоль моря до посёлка Парадиз, в восхищении признался князю Голицыну: «Я как будто увидел жизнь в новом свете!» Это после его визита Парадиз переименовали в Новый Свет. Так что вы, Лика, побывали в раю.