Свои люди, стр. 5

— Нам незачем больше встречаться, — сказал джазист. Он не любил слёз и долгих объяснений с женщинами.

А через месяц Лариса вышла замуж за терпеливого, преданного Вадика, который стоял промозглыми осенними вечерами у её подъезда, ждал Ларису и достоялся-таки до той минуты, когда побледневшая и подурневшая от переживаний Лариса расплакалась на его плече и прошептала в отчаянье:

— Да…

Джаз она не могла слышать и по сей день.

Вадик был хорошим человеком. Но хороший человек и хороший муж — это совсем разные понятия. Хороший человек должен быть честным, скромным и непритязательным в жизни. А хороший муж должен уметь зарабатывать деньги, уметь постоять за себя и своё потомство, чтобы обеспечить ему лучшие условия существования. Одни качества исключают другие, и потому все основные заботы их семьи лежали на Ларисе.

Лариса так не хотела, но ничего поделать не могла. И в этом противоречии был заложен драматический конфликт, как говорят драматурги.

Ключевский приехал в Ленинград снимать фильм о женской эмансипации. О женском карате, дзюдо, хоккее, о драках девочек-подростков на танцплощадках, о женской колонии и женском вытрезвителе. Проблема выходила далеко за рамки спорта, давно став социальной болезнью. Сценарий фильма назывался «Мадонна с бицепсами».

Полтора года назад Лариса случайно попала на встречу с молодыми западногерманскими журналистами. Они сидели в кафе Дворца молодежи за уютными низенькими столиками, пили безалкогольные коктейли и разговаривали. Напротив Ларисы расположился голубоглазый блондин по имени Клаус, представитель коммунистического издания.

— Чего не хватает советской женщине? — спросил Клаус.

— Зависимости, — ответила Лариса.

Представитель был ей симпатичен, и она решила говорить правду. Немец подумал, что неправильно понял русское слово, и позвал переводчицу — маленькую вертлявую девицу.

— Зависимости, — подтвердила та и с опаской посмотрела на Ларису.

— Мы устали от равноправия, — продолжала свою мысль Лариса. — Женское счастье, на самом деле, — в хорошей зависимости от любимого человека, мужчины.

— Не понимаю, — развёл руками немец. — Мои подруги по партии, коммунистки, много лет боролись за равноправие с мужчиной, за одинаковые права.

— А я не хочу одинаковых прав, — упрямо сказала Лариса. — Я хочу прав мужчины и женщины. Я хочу, чтоб он нёс, по праву сильного, более тяжёлую ношу, а не старался разделить её со мной поровну, а то и вовсе переложить на мои плечи.

— О! — тонко улыбнулся немец. — Вы настоящая женщина! — он похлопал Ларису по плечу. — Но мои подруги не поверят. Они скажут, что я им лгу. Советские женщины не могут быть против эмансипации. Если им рассказать это, они просто закидают меня огрызками…

«Пусть они кидают в вас чем угодно, — чуть было не сказала Лариса. — Но я остаюсь при своём мнении».

— Вы просто не так поняли, — затараторила по-немецки переводчица, выразительно глядя на Ларису. — Советские женщины гордятся своей независимостью и равными с мужчиной правами.

«Дура набитая, — подумала Лариса, — тебе точно больше гордиться нечем».

Десять дней слились в один и пролетели, как весенний майский ветер — тёплый и лёгкий. Съёмки заканчивались, Ключевского ждали дела в Москве, нужно было расставаться, и это казалось неправдоподобным. Утром Лариса встала, прошлёпала босыми пятками по квадратам солнца на паркете и распахнула форточку. На улице чирикали воробьи.

Ключевский встал рядом с Ларисой и обнял её. На стене соседнего дома был барельеф — каменная женщина в развевающихся одеждах, раскинув руки, летит над городом.

— Ты возьмёшь Люсика и приедешь ко мне, — сказал Ключевский.

— Я приеду завтра же, — пообещала Лариса.

Лариса сидела в студии перед микрофоном и вспоминала глаза Ключевского. Ей нравилось смотреть в его глаза. Они были мягкими, добрыми и светились любовью.

— Это ничего, что я на семнадцать лет старше тебя? — с тревогой спрашивал он.

— Ничего, — отвечала Лариса. — Мужчина и должен быть старше. Иначе какой же он авторитет?

— А я для тебя авторитет?

— Ты авторитет для многих…

— А для тебя?

— Конечно, авторитет, самый большой и главный.

— Ты говоришь правду? — и он заглядывал ей в глаза.

— Чистейшую! — хохотала она и целовала его.

Звукооператор Дима постучал ногтём по стеклу. Она очнулась, нагнулась к микрофону:

— Говорит объединение «Свет»! — счастливым голосом произнесла Лариса. — Здравствуйте, товарищи!

Вадик приехал из командировки через три дня после отъезда Ключевского. Он привёз из Верхне-Туринска подарки: надувную ядовито-зелёную лягушку-круг для Люсика и розовые бусы для Ларисы.

Лариса взяла бусы, покрутила их на пальце и отложила в сторону.

— Не нравятся? — спросил Вадик.

— Нет, почему же… Просто… — Лариса запнулась. Просто приехавший Вадик был абсолютно ни при чём. Ни при чём, и всё тут.

— Кстати, а сколько он получает? — Валентина помешивала ложкой суп, кипящий в кастрюле.

— Не знаю, — Лариса никогда не спрашивала у Ключевского, сколько он зарабатывает.

— Много, наверное, все режиссёры хорошо получают, — сделала вывод Валентина. — Это не мы, простые смертные… Будешь как сыр в масле кататься.

— Он мне духи французские подарил.

— Ну, вот видишь! Он ей духи французские подарил, известный режиссёр… А тут всякий докторишко, — Валентинин новый поклонник был дерматолог и работал в кожно-венерическом диспансере, — будет тебя попрекать, что обои купил. Как будто он мне колье бриллиантовое принёс! А сам, небось, взятки с больных берёт. Жмот несчастный!

— Прогони, — посоветовала Лариса.

— Прогоню, — Валентина махнула рукой. — А кто лучше? Они сейчас все такие…

— Не все.

— Ой, Ларисочка… Женщина если нужна, так нужна всем. А не нужна, так и не нужна никому, — горько усмехнулась она.

— Не прибедняйся.

— Чего уж там — утром к зеркалу подойдёшь, на себя глянешь и думаешь: всё, сыграна твоя партия, девочка… Уезжай, Лариска. Конечно, уезжай. Используй свой шанс на счастье. Я вот в своё время проморгала.

Через два дня Лариса была в Москве и ходила по белому сверкающему паркету Дома кино под руку с Ключевским. Гоша смотрел на неё издали, и на его лице ясно читались обида и восхищение.

С Гошей Лариса объяснилась накануне.

— Почему так быстро? — недоумевал Гоша. — За какие-то десять дней…

«Потому что он — целое, — хотела сказать Лариса. — А ты только долька». Но ей не хотелось обидеть Гошу. В конце концов, это Гоша защищал её от нападок абажурщиц и говорил на два голоса: «Говорит объединение “Свет”». Это с ним она гуляла по Каменному острову и пила кофе в Доме журналиста.

Гоша был её прошлое. А прошлое нельзя зачёркивать без вреда для настоящего.

— Ты, Гоша, молодой и перспективный, — сказала Лариса. — И Ключевский тебя хвалит. У тебя всё ещё впереди. Всё ещё будет.

Обиду в Гоше легко было понять, а вот восхищение… Для него Ключевский был Олег Константинович, мэтр, мастер, от слова которого зависела Гошкина творческая судьба, а для Ларисы — Алик, мужчина, с которым она спала в одной постели, ощущая свою женскую власть над его желаниями.

С Ключевским в Доме кино многие здоровались почтительно, а на Ларису смотрели с интересом и тайной завистью. Ей это нравилось.

— Рыночный механизм, — объяснил Гошка, — растёт спрос на женщину — растёт её цена.

Лариса ходила по Дому кино с гордо поднятой головой и чувствовала себя дорогой женщиной. Дорогой во всех отношениях.

Лариса лежала на диване и рассеянно перелистывала последний номер толстого журнала, в соседней комнате Ключевский разговаривал по телефону:

— Летняя натура… Полномер… Пригласить научного консультанта… Пробу… — доносились до неё обрывки фраз.