"Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ), стр. 639

Глава седьмая

Наследник

– Отчего сияешь весь, будто новый шеляг? – недовольно буркнула княгиня, когда Свен предстал перед ней.

– Сын у меня родился… – смущённо потоптался у порога молодой воевода и сверкнул зеленоватыми очами, не в силах скрыть радости.

Ольга ошеломлённо воззрилась на Свенельда, не в силах произнести ни слова, только глубокие прерывистые вздохи вырывались из её груди.

Точно так она глядела на него в прошлое лето, когда бывший стременной Игоря вдруг без околичностей заявил, что хочет жениться.

У княгини тогда потемнело в очах, и она вынуждена была опуститься всем крепким телом в широкое резное кресло.

– Да что ж это такое, чем я так Господа Вседержителя прогневила?! – выдохнула она одновременно с гневом и отчаянием в голосе. – Муж бесстыдно с любовницами тешится, а любовник жениться надумал!?

– Оттого и надумал, чтоб пересудов лишних избегнуть. Да и пора мне семью заводить, как всякому мужу положено, наследник мне нужен, чтоб не прервался род… – решительно молвил Свенельд.

– Ну да, и тебе, и Игорю, всем вам, мужам, наследника подавай, а до жён вам и дела нет! – всхлипнула в отчаянии Ольга и отвернулась. – Кто она? – вопросила княгиня, чуть уняв слёзы.

– Миланка, – кратко молвил Свенельд.

И опять волна негодования и обиды с головой накрыла княгиню. Миланка, неуёмная стрекотуха с вечно удивлёнными очами, непомерно быстрая, как будто их не одна, а три сразу, эта самая шустрая девица умудрилась увести у неё из-под носа Свена… Женская ревность, чувство собственности на того, кого считала своим, и вот…женится, значит, опять придётся делить его с кем-то, как прежде Игоря…

– Подите прочь! – велела, заливаясь слезами, княгиня.

Свен сразу же удалился. Исчезла из терема и Миланка. Больше княгиня о ней не вспоминала. И вот нынче – у Свена родился сын…. Ольга не знала, что подобное известие может принести столько боли и горечи.

Каменные своды давили сильнее, чем обычно. Раньше она мечтала о настоящем каменном тереме, о каких сказывали словоохотливые купцы и заморские посланники, жизнь в которых представлялась волшебной и счастливой. Теперь же, когда по её просьбам, в лесу за Киевом возвели каменные палаты, счастья совсем не прибавилось. Единственной отрадой были тайные горячие ночи с молодым княжеским стременным, которые как-то скрашивали постылую жизнь Прекрасы-Ольги. И вот новые удары женской судьбы-обманщицы. Свен женился и у них с ненавистной теперь Миланкой родился сын… И что она может сказать или сделать против?

Ольга вышла на деревянную террасу, тянущуюся почти вдоль всей стены терема со стороны реки. Зачарованный осенний лес с подпаленной жёлто-красным огнём листвой, готовой вот-вот сорваться с погрустневших от холодного дождя ветвей. Тоскливая сырость, запах мокрой листвы, грибов и плесени, зябкий хлад стрибожьего дыханья охватили тело и самую душу. Как же холодно и сыро в ней, истерзанной женской душе, которой нет утешения в главном для жён предназначении – детях и любимом муже. Никакие молитвы, никакой новый бог и вера не могут одолеть этой сырой смертной тоски, от которой, как и от наступившей осени, нигде не укрыться, – ни в деревянных хоромах, ни в каменных теремах.

Стараясь ничем не выказать обиды и раздражения, Ольга вернулась в светлицу к терпеливо ожидавшему её Свену. Он знал, что княгине надо дать время обдумать и принять услышанное.

Подойдя к стоявшему на столе ларцу из красного дерева, Ольга достала из него серебряный перстень.

– Вот, возьми. Это для твоего сына. Подарок… – отрывисто молвила она.

Свен благодарно поцеловал руку, а потом неожиданно крепко обнял пытавшуюся отстраниться княгиню.

– Я, как любил, так всегда и буду любить тебя, помни об этом! – горячо зашептал он, стискивая Ольгу в объятиях и шепча нежные слова, от которых у неё мигом обмякло тело и голова пошла кругом.

В Ильинской церкви на Подоле шла заутренняя служба. Внутри деревянной храмины слева стояли скамьи для жён, справа для мужей. С правой стороны только треть пространства была занята скамьями: мужи-воины предпочитали вести беседу с Христом стоя. Убранство было довольно скромным, характерным больше для церквей Рима, нежели пышных – с иконами и златом – Божьих храмов Константинопольской епархии.

Княгиня сидела, как обычно, впереди в своём удобном берёзовом кресле с отделкой из перламутра на подстеленной мягкой подушечке из бархата.

Ольга не знала латыни и не понимала большей части проповеди, но сам уверенный и хорошо поставленный голос пастора Бремера, то воспаряющий под высокие своды храмины, то опускающийся до хрипловатой доверительности, всегда зачаровывал и успокаивал. Слушая переливы молитвенной речи, она вспоминала, как приходила сюда ещё к пастору Витольду Моравскому, как приняла Христову веру и обряд крещения. Обычно это помогало справиться с дурным настроением и изгнать из души тоску. Однако сегодня ни воспоминания, ни молитвы не могли избавить от тяжких, как надгробные камни, мыслей и бездонной пустоты в душе.

Когда служба закончилась, Ольга осталась сидеть в кресле.

Уразумев её состояние по хмурому лику, Бремер одними очами дал знак помощнику Густаву, и тот, отвесив поклон, вышел из храмины, тихо поторапливая задержавшихся прихожан.

– Что стряслось, дочь моя, отчего твои очи таят печаль? – негромко и участливо спросил пастор, присаживаясь на скамью рядом.

– Я устала, святой отец, – так же тихо, глядя неподвижными очами перед собой, молвила княгиня. – Пусть Господь Всевышний простит меня, – перекрестилась она, – но я, наверное, так грешна, что мои молитвы не доходят до него…

Пастор помедлил с ответом. Он многое знал об Ольге, её муже и окружении, и не только потому, что она исповедовалась у него. Потом осторожно, словно пробуя неокрепший лёд, молвил мягким голосом:

– Порой нам кажется, что Господь отвернулся от нас, но поверь, дочь моя, это не так, Он всегда слышит наши мольбы…

– У меня нет больше сил. У всех жён, даже у прислужниц, дети, любящие мужья, а я никому не нужна… – горькие слёзы заискрились в очах княгини, готовые скатиться по ланитам, и она утёрла их мягким платом.

«Ах, вот она о чём» – понял Бремер.

– Нам не дано знать замыслов Божьих, мы не ведаем, как и зачем он двигает наши судьбы, замысловато переплетая их, как корни дерев. Мы просто вручаем Ему, Вседержителю, себя всецело, и не должны колебаться! – с каждым словом пастор говорил твёрже и увереннее.

– Всё так, отче, но я не вижу никакого выхода и даже просвета, потому что время безвозвратно ушло, и ничего не изменить и не исправить… – с тяжкой обречённостью вздохнула Ольга.

– Человек бренный может лишь желать и предполагать, но решает и располагает только Он! – пастор указал перстом в высокий потолок, где на цепях крепился тяжёлый хорос с многими свечами. – Не пытайся отследить пути и дела Всевышнего, Он сам управит всё, как надо. Просто верь, дочь моя, молись и надейся, ибо лишь Господь, и только Он может свершить чудо! Амен! – благословил он княгиню.

– Благодарю, отец Бремер, вот пожертвование на нужды церкви, – Ольга протянула пастору мешочек с монетами и поднялась. От мерной, источающей уверенность речи духовника ей стало чуть легче, хотя тяжесть никуда не делась.

– Господь непременно явит свою милость тому, кто в него верует! – ещё более уверенно проговорил на прощание священнослужитель и раскланялся с Ольгой.

– Ты точно знаешь, что отец будущего ребёнка – князь Ингард? – вперил тяжёлый взор в своего помощника Бремер.

– Точно не скажет никто, падре, но князь Мал утверждает, что сведения верные, полученные от челядина, прислуживающего в том лесном тереме, где часто гостит князь Ингард. У него уже есть дочка от той жены…

– А как они узнали, что теперь жена тяжела именно мальчиком? – усомнился Бремер.