"Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ), стр. 1991

— Пошто дичишься-то? — заговорил он, словно забыв, что кебун не понимает русскую молвь. — Шел бы вон к своим. Ну и пускай они из лешей лопи, а ты из дикой. Вместе-то ж веселей...

Карнэсь не шелохнулся.

— Страшно тебе от земли родимой отрываться? — продолжал Васята, разговаривая сам с собой. — И мне боязно. До самой до Москови пойдем. Можно было б и ближе, кабы в Новгороде архиепископское место не пустовало аж пятнадцать годов... А я ведь дале Колмогор и не бывал. Вот только угоры эти, что в Писании нарицаются ребра северовы, и видал. — Он покивал на темную вихлястую черту Летнего берега далеко впереди. — А дальше-то, быват, земля иная. Там, на полудень, и хлеб сам из земли растет, аки травяное былие. А поди-ко поверь в такое диво. Пока сам не узришь... Да что хлеб. Всюду-то земля на свой лад красовитая. Бают, живет где-тось Ындейское царство, а там и люди на нас не похожи, и зверье диковинно, и земляное произрастание вовсе иное. А ходил дотуда на корабелках торговой тверской человек Афанасий по прозванию Никитин. Цветасто рассказывал про ту Ындию. Али вот взять Китайское тридесятое государство, до которого Васюк Палицын хочет доплыть из нашего Студеного моря. До ихнего стольного града Канбалыка можно, бают, и посуху дойти, на конях, как татарва монгольская ходила да наши князья великие в древни веки. Однако ж на лодейках сплавать-то любо-дорого станется. Скажут тогда наши поморы: вот, мол, тебе, государь великий князь Василий Иваныч, путь чист до самого Китайского царства — ни татарва тебя не запнет на том пути, ни итильцы, ни самарканцы либо еще какие бусурманы неведомые... — Васята мечтательно вздохнул. — А про пуп земли-то ты небось и не слыхал никогда. Про город Ерусалим, по которому Сын Божий своими пречистыми ногами ходил. Оттуда-то и сила крестная стала расходиться по всей земле. И бесов, нечисть древнюю, погнали крестом все дальше, от полуденных стран до полуночных. Так и прижали их к самому краю земли, где твоя лопь живет и прочая самоядь. Югра, вогуличи... бесопоклонники лютые все. Да ничего. Теперь-то и отсюда, с гор этих, сбросим в море всю нечисть, что от креста тут до времени схоронилась...

Кебун повернул к нему голову. Лицо его совершенно ничего не выражало, а рот задвигался и словно бы плюнул:

— Рано хвалиться надумал, Васька.

Чужой, мертвый голос произнес это русским наречием, которого кебун Карнэсь не знал.

Васяту пробрал озноб, как от зимней ледяной стужи.

...Наутро кебун исчез. Посольский голова бегал по лодье, заглядывал в каждую щель, окликал мужиков — не видали ль.

Не видали, да и не до лопского ведьмака стало всем. Ветер за ночь сменился, запылил морскими брызгами северо-полуношник. Море занепогодило, волны шли бурно.

— Ишь как взводнишшо-то гребни загибат, валы дыбит. — Северьян Акимов будто не услышал Васькиного тревожного спроса. — Ну теперя держись. А ты бы, паря, под палубьем заховался да привяжись-ко покрепче. Грозной бой с морем будет.

— Наверно знашь, дядька Северьян?

— Поморско слово мое верно.

Исполнилось его слово быстрее, чем думали.

Свет над морем померк, и воды стали темны. Лодью кидало поперек волн, которые сперва задирали ее носом в небо, а после нещадно швыряли в бездну. Море выло, стонало и разливалось лютым, смерть несущим свистом, как Соловей-разбойник.

Что это была за буря! Васята, отроком ходивший с отцом на промысел, никогда в такую злую заветерь не попадал. Тут уж не один северо-полуношник бесновался — пали несхожие ветры, противоветры, и старались закрутить лодью волчком, бросить бортом на волну, чтобы захлестнуло, опрокинуло, погубило суденко и людей с него. Кормщик тому едва противился. Захлебываясь, Васята видел, как Парфентия отрывало от руля чередом идущими волнами. Подкормщики же, снимавшие щёглу, не поспели ему на помощь. Вожа полоскало водяными валами — он, повиснув, цеплялся за кормило одной лишь рукой.

Васята прикрыл очи и начал читать последнюю молитву.

Однако смерть в морской пучине не спешила. Давала ему еще немного времени, чтобы воззвать к Николе Чудотворцу и к соловецким отцам, Зосиме с Савватием, в морских бедах помощникам.

Он открыл глаза и узрел страшное, великое зрелище. В носу лодьи грудью против чудовищной волны встали два помора, Северьян Акимов и Андриян Каша, два побратима, некогда, близ другой смерти, обменявшиеся крестами.

Оба были в белых смертных рубахах, без шапок. Стояли не держась, только пошире утвердив ноги на дощатом настиле. Оба, глядя на черный с прозеленью морской вал, клали на лоб кресты.

— Прощай, Северьян!

— Прости и ты, Андриян!

Как он услышал эти прощальные крики сквозь грохот морского ада? Может, и не слыхал, а придумал их себе за мгновенье перед объявшим его ужасом.

В реве моря ему услышался другой крик, глумливый и дикий, ни с чем не схожий: «С тобой еще встретимся, Васька!»

Гребень волны повлекся жутким бесовским рылом к лодье, накрыл ее, ударил, смял, поглотил. Васята не слышал собственный вопль...

И странно было после всего вновь ощутить себя еще живым, хотя и до полусмерти избитым, оглушенным, пустым до самого дна.

Недалеко от него на досках лежал ничком Андриян Каша. Море взяло лишь одного из двух, выбрав себе Северьяна Акимова.

И стало тишеть.

...Лодью с двинским управителем Афанасием Палицыным отнесло бурей в неведомую сторону. Морской окоем был спокоен, чист и пуст. Смерть миновала, и люди радовались спасению.

— Могло и разметать, — бесстрастно промолвил суровый кормщик Парфентий. — До Двины-от одни пойдем.

Васята после радости приуныл было, а подумавши, сообразил, что ежели двинский управитель загинул морем, то и спроса с него за пропавшего лопского колдуна не будет. Однако малодушно надеяться на это не стал. К тому же другая забота приспела. Вернее, та же самая обернулась иным боком.

Андриян Каша, с перевязанной разбитой головой, положил перед ним кожаный мешочек, стянутый жилой. Васята расслабил жилу и вывалил на доску горсть сухих мух.

— Это чего? — удивился.

— Лопины зовут ган, — объяснил другой мужик, Иван Порей. — У нас кличут — стрелье. Лопская ворожба, порча. Колдун ихной муху вынет, оживит и пустит на кого ему надобно. В кого надо это стрелье попадет да хворью пришибет. Быват, смертной хворью. Давешнего лопина-от крепко пришибло.

Подхватывая в речи один другого, мужики повинились перед ошалевшим Васятой: утопили они-де прошлой ночью ведьмака. Навалились втроем, забили пасть войлоком, сорвали с пояса колдовской припас и бросили за борт. Иначе б не довезли своих лоплян не то что до Москови, а и до Колмогорского городу. И не поведали бы лопляне русскому митрополиту, что желают переменить своих бесов на христианскую веру и поставить для своего роду-племени освященную церковь.

— А Северьян-то?.. — боясь догадаться обо всем сам, выдохнул Васята.

— Северьян-то и заводчик всему делу был. Тебе только сказываться не хотели. Да вишь, как оно... Суд морской совершился.

— Я с Северьяном на суд пошел, — прибавил Андриян, а потом тихо спросил Васяту: — Видел ли ты, когда нас обоих волна подхватила, как Никола Угодник меня за загривок взял да обратно в лодью закинул?

Васята помотал головой и встречно вопросил:

— А слышал ты, как море в тот миг ревело голосом сатанинским? Видел, как дьяволова морда явилась в водах?

— Видно, тебе иное там открылось, нежели мне, — со вздохом сказал Андриян.

Васята сгреб мух обратно в мешочек, затянул жилу и брезгливо бросил лопскую кудесу в море.

— Тяжесть вы мне на сердце положили своим признаньем. Ну да возьму грех на душу. Если не разбило лодью Палицына и жив он, скажу ему, что колдуна нынче смыло волною в море.

Остаток пути до двинского устья он думал о другом обещании. О том, которое услышал в свистящем вое морской бури. Но разве лукавый лжец, досаждающий людям от начала веков, умеет держать обещанья?