"Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ), стр. 1989

К ним бежали от походного стана, разбитого у подножья скалистой гряды, что шла вдоль Кольской губы. Землетрус, неслыханный в полуночных краях, напугал всех.

— А Некрас-то где? — Толмач Васята первее прочих заметил недостаток в людях, ходивших на лопское требище.

И первым же стянул шапку, догадавшись.

— Афанасий Иваныч, к тебе, что ли, лопяне... — заметили служильцы. — Подойти-то боятся.

Из-за низкорослого ёрника шагах в ста показывались лопские кожаные колпаки.

— Они давно тут, — удрученно сообщил Васята. — Как ты, боярин, на пахту эту полез, так они всполошились. Теперь небось думают, будто ихнее божество разгневалось.

Палицын поднялся и сделал несколько шагов в сторону робко прячущихся лоплян. Встал, сложив руки на груди. Навстречу ему не спеша отправился лопский мужик в длинной юпе, подбитой черным волчьим мехом, увешанной оловянными и костяными оберегами, среди которых особо приметны были лосьи зубы и медвежьи когти. Колпак мужика был с длинно свисающими ушами.

— Это кебун, — узнал Васята, торчавший позади Палицына. — Имечко у него такое... воронье будто.

Лопарь согнулся перед двинским управителем в низком поклоне и заговорил. В его речи и выражении лица странно смешались наглость и подобострастие.

— Похвалы тебе, Афанасий Иваныч, сыплет, — переводил Васята. — Ты-де велик, бесстрашен и мудр. А за что хвалит, не пойму... Я ж говорил, молвь-то здешня, Мурманска, разнится с терской... Вроде ты чего-то содеял такое, что ему по нраву... О, вспомнил, как его кличут: Карнэсь. И точно — ворон. Глазки-то хищны... и рожа хитра. Божка какого-то все поминает... олмака. Про жертвоприношенье... Сперва-то они боялись, как бы ты чего не сотворил с их идолом... А потом... — Толмач замолк, громко и неровно задышав.

— Что потом? — Палицын обернулся.

Васята со свистом втягивал воздух сквозь сжатые зубы и сильно сглатывал, будто глотку ему подпирала тошнота. В округлившихся глазах застыло отвращение.

— Потом... ты принес их идолу жертву. Бог Каврай принял ее. Ему порато понравилась твоя жертва. Он вернулся на священну скалу. Сейд Каврая больше не пуст... Кебуны могут снова киковать там...

— Я ничего не приносил никакому богу, — равнодушно отверг Афанасий. — Но если они считают, что их божество ублажилось...

— Ты отдал их людоедскому идолу Некраса, боярин, — полуобморочно пробормотал Васята.

— Думай, что брешешь, дубина, — прошипел Палицын.

— То не я... Он так сказал. Брешет еще, будто они тоже хотели отдать Кавраю какого-то чужака, а тот сбежал. Теперь живет на Паз-реке и много вредит лоплянам. Этот... Карнэсь просит тебя, боярин, чтоб ты помог им прогнать того чужака. Его имя Мытар... Мэтартан. Ты большой человек, ты повелеваешь... — Васята поперхнулся: — А ведь это он про того старца, который с отцом Феодоритом пустынничал! Митрофаном его звать. Это он-то вредит лоплянам!.. Ах ты, чур идольской, ворон-сыроядец!..

Если б Палицын не удержал его за ворот, Васята кинулся бы с кулаками на колдуна.

— Спроси его, что он готов сделать, чтобы прогнать этого... пустынника, — усмехнулся Афанасий.

— Все, — угрюмо перевел толмач.

— Коли так, говори ему: он должен поехать со мной за море, в Колмогоры, и бить челом наместнику. Только князь Михайла Львович Глинский сможет выполнить его просьбу.

— Как не так, — под нос себе буркнул Васята. — Пустынника из пустыни вынуть? Ha-ко, это и бесам-то не под силу.

Он фыркнул и перевел все до слова. Кебун Карнэсь, сделавшись бледно-серым, долгим взором высверлил не одну дырку в Палицыне, прежде чем ответил на своем наречии:

— Я тебе верю, конагас рууш. Карнэсь поедет с тобой.

8

Меж стеблей багульника тянули свои длинные шеи пестрые куропатки и тихо квохтали. На человека поблизости они не обращали внимания, поглощенные зрелищем. На ровной лощине внизу, между низких и рваных скалистых отрогов, вели ритуальные игрища не птицы и не звери.

Там скакали двуногие — единственные существа, которые притворяются не тем, кто они есть, и делают это так неумело, что даже глупые куропатки ворчливо изумляются.

Олень — богатство лопаря. Оленем он кормится, одевается и лечится, на олене ездит, из оленя делает жилище. Без олешка у лопаря нет жизни, и сама его жизнь — оленья. Да и сам он тоже олень.

Двуногие олени игрались на лощине — молодые быки-хирвасы с короткими подпиленными рогами, вшитыми в сбрую на голове, и самки-важенки с длинными, совсем не оленьими гривами. Они были наги и босы. Кружили в оленьем танце: хирвасы бодались рогами, оспаривая самок, важенки убегали от хватавших их быков или поддавались, подставляли им спину и загривок. Быки вскакивали на важенок, пригибали к земле.

Танец сменился охотой. Из-за скал появились охотники с маленькими луками и кожаными арканами. Едва натягивая тетивы, они пускали в диких оленей стрелы без наконечников, бросали на рога петли. Пораженные хирвасы и важенки медленно заваливались наземь. Пойманные стояли покорно, не пытаясь скинуть ремни. Спасались от стрел и арканов немногие, убегая за край лощины. Охотники убрали луки и принялись за разделку туш...

Митрофан не видел нойда, но знал, что тот поблизости — смотрит за всем и направляет действо. Самому ему укрытием была толстая сосна на мшистом взгорке и заросли багульника. Он забрел сюда, собирая гребнем в берестяной туес морошку и чернику, и вовсе не чаял стать зрителем тайных игрищ лопарей.

Он зачерпнул ладонью ягоды из короба, неторопливо разжевал. Скоро осень, потянут долгие полуночные ветра. Вслед за ветрами поедут вглубь земли, прочь от моря лопари, покидая с оленями летние погосты и прибрежные чигоры. Начнется охота на диких оленей — ради мяса и пополнения стад. Вот к чему эти игрища.

Надо было уходить, пока его не обнаружили. Он опустил на лицо сетку комарника, подхватил туес. И все-таки спугнул куропаток. С тревожно раскатистым хохотом они подняли переполох в багульнике, улепетывая прочь.

Глупые птицы выдали его. Об этом скоро рассказала стрела, пролетевшая над ухом и вонзившаяся в белый ствол березы. Нойд пустил за ним охотников. Только стрелы теперь были с наконечниками и луки настоящие.

Митрофан побежал. Но гнал не страх, а зудящее, запоздалое чувство, что не нужно было смотреть на лопский срамной ритуал, на голых лопарок, бесстыдно изгибавшихся под двуногими оленями. Животные в людском обличье — похабная тайна, известная всем, но всякий раз блазнящая своими темными глубинами.

Стрелы ложились ровно — не задевая беглеца и не забирая в сторону больше чем на шаг. Охотники давали понять, что он на прицеле и они ведут его, но убивать пока не будут. Митрофан оглядывался, скинув комарник. Преследователи были невидимы, будто лесные духи.

Он бросил туес в овраг и помчался во весь опор сквозь березовую рощу-светлицу.

На какое-то время показалось, что загонщики отстали. Стрелы перестали свистеть. Лопари бывают стремительны зимой на лыжах, споря в быстроте с оленями, но для обычного бега у них слишком короткие ноги.

Он отдышался у нагромождения угловатых валунов, окруженных редким ельником. Недалеко уже были река и затон, где осталась лодка после переправы на этот берег.

Новая стрела прошла в вершке от макушки, вздыбив волосы, отколупнула кусок камня и легла под ноги. Как загнанный зверь, он с настороженной яростью искал среди еловых лап и стволов своих врагов. Ни одна ветка не шелохнулась, и тишина была почти мертвая.

В два прыжка он обогнул каменный вал. Ельник остался позади. Кочковатая луговина с островками ивняка спускалась до самой реки, разливавшейся вольным плесом. Ноги заскользили по травяному склону, он упал набок и покатился. Через несколько саженей уперся в камень, сел.

Ход к реке был перекрыт. У берега зачалились три длинные свейские шняки, каждая со змеиной головой на носу. Сборщики лопской дани. Они приходили раз в году от истоков Паз-реки — большого лапландского озера Инариярви. Навещали пазрецких лопарей, затем плыли Варяжским заливом на восход и снова углублялись в матерую землю по реке Печенге.