"Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ), стр. 1984

— Тирве, Мэтар-Тан, заходи ко мне.

Его зазвал в свою вежу брат нойда желтолицый и коротконогий Оанхесь-Юлльк. Пропустив гостя, хозяин потрогал оберег, подвешенный у входа, — щучьи зубы. Затем улыбчиво пригласил к трапезе, усадил на шкуры, кивнул женке, пошептал на ухо старшему сыну. Юркий мальчишка сбегал наружу и принес нечто, отдал матери, хлопотавшей у очага.

— Для чего опять пришел, Мэтар-Тан? Хочешь что-то выменять? Одежда на тебе справна, и нюреньки на ногах ладные, крепко сшиты. Как будто моя Кыдзым-Чалм старалась для тебя. Но ты сам шьешь. Что же тебе нужно на этот раз? Может, ты заболел и хочешь попросить медвежьего жира? Жир таллы быстро лечит хвори, особенно раны. Или тебе нужна на ночь жена? — Лопарь весело рассмеялся. — Кыдзым, ты пойдешь с ним в его вежу? Мэтар-Тан отдаст за тебя пять куропаток. Он ловкий охотник.

— Как ты скажешь, Оанхесь, — ответила жена, не поднимая головы от деревянного блюда, на котором что-то растирала и перемешивала.

— Нет, Оанхесь-Юлльк, я пришел говорить с вашим нойдом.

— У-у. — Лопин сделал вид, будто разочарован, что гость побрезговал его женой. — Леффьк не хочет с тобой говорить. Даже встречаться с тобой не хочет. Он сказал это мне.

— Он боится меня?

— Не-ет. — Хозяин нахмурился. — Но он не хочет.

Хозяйка, закончив готовить, подала гостю глубокую деревянную плошку с густым варевом.

— Пур... Пур. Ешь.

— Спасибо. — Митрофан понюхал угощение. — Что это?

— Это явв, — снова заулыбался Оанхесь. — Попробуй, вкусный едун. Там морошка... и кое-что еще.

Двое мальчишек и одна девочка шептались за спиной отца, а затем дружно уставились на гостя.

Митрофан зачерпнул ложкой перетертую гущу и отправил в рот. Задумчиво пожевав, отставил плошку и выбежал из вежи. Вслед ему несся смех: заливались дети, хихикал их отец, сдержанно прыснула хозяйка.

Гость вернулся, вытирая рот рукавом. Кыдзым-Чалм, опустив долу взгляд, протянула ему миску с теплой водой. На доске, заменявшей лопарям стол, уже парила рыбно-ягодным ароматом похлебка, и к ней ложками тянулись мальцы.

— Отведай, Мэтар-Тан, — пригласил хозяин вежи. — Это настоящий явв. А тот, который ты попробовал, был из оленьего дерьма.

— Твоя шутка удалась на славу, Оанхесь-Юлльк. — Гость отпил воды и не стал садиться. — Но я больше не хочу твоих угощений.

— Ты обиделся, — покивал лопарь. — Когда саами приходит в вежу другого саами, ему дают лучшие куски мяса и рыбы. Потом тот саами, который был гостем, угощает у себя другого саами, который потчевал его, и тоже дает ему лучшие куски. Мы давали тебе хороший едун, Мэтар-Тан. А ты в ответ угощаешь нас оленьим дерьмом. Это так, олмынч-рууш, не спорь. Наши боги дают нам мясо и рыбу, а ты хочешь, чтобы мы прогнали их и ели одно оленье дерьмо.

— Почему ты думаешь, Оанхесь, что милосердный Бог, сотворивший весь мир, будет питать своих детей оленьим дерьмом?

— Потому, Мэтар-Тан. Потому...

Лопское семейство сосредоточенно занялось поеданием похлебки.

Митрофан оставил их. Прошел мимо амбара на древесной ноге и загона для ездовых оленей. Сийт среди бела дня казался обезлюдевшим, будто жителей выдуло злым ветром. Удары бубна больше не раздавались. Но он и без того знал, в которой из веж обитал нойд.

— Тебе туда нельзя, Мэтар, — окликнул его встревоженный голос.

— Олес, ты? — не увидев никого, спросил Митрофан.

Из-за лопского шалаша показался молодой саам с оленьей упряжью на руке. Ладонью он закрывал глаза от ветра.

— Я. Лучше иди ко мне в кёдд, Мэтар. Там тепло, и Локри накормит тебя оленьим жиром с вороникой. Ты расскажешь нам, как твой Йиммель, которого ты зовешь Исус, родился от человеческой матери. Наши нойды, чтобы говорить с богами и духами, покидают свое тело. А твой Бог вошел в тело, чтобы говорить с людьми. Чудно это.

Лопин глядел простодушно.

— Расскажу, Олес. А почему мне нельзя туда?

— Нойд уговаривает духов, чтобы они отпустили душу Пеура из Ябмеаймо, — страшным голосом объяснил парень. — Пеур не встает третий день и горячий как камень на жарком солнце. Он хороший саами, сильный и удачливый. Нойд не хочет, чтобы он умер. Он отдаст за его душу другого.

— Как это другого? Он принесет в жертву оленя?

— Нет, он попросит духов взять взамен косоглазого Иохтэся. Тот все равно ни на что не годен. В зверя не может попасть стрелой и оленя за рога петлей не поймает. Даже рыба от него уходит. Нет Иохтэсю удачи, так пусть он лучше пойдет в страну мертвых вместо Пеура.

— Пусти меня, Олес. — Митрофан отодрал от себя руки лопина, вцепившегося в его кожаную рубаху. — Не по-людски вы живете.

Перед входом в вежу жреца он остановился. Голоса внутри, мужские и женские, усердно тянули песню, отчетливо и страстно произнося слова. Они спрашивали бога страны мертвых Руота, возьмет ли тот предложенную жертву, и просили не удерживать долго их нойда, который должен вернуться и все рассказать им.

Митрофан откинул завесу и ступил в полутемное чрево вежи. Успел лишь увидеть оцепеневшего, повалившегося на спину в припадке беснования нойда, которого накрыл сверху большой бубен.

Спустя мгновенье в грудь ему уперся конец толстой палки. Сзади на нем беззвучно повисли и потащили из вежи. Митрофан не сопротивлялся. Дал себя вытолкать, сбросил с плеч двух сторожей и, даже не рассмотрев их, зашагал прочь от сийта, в каменисто-травяную пустошь, кое-где пестревшую мелкими желтыми и лиловыми цветками.

Далеко не ушел, встал лицом к востоку, коленями в землю. Перестал ощущать ход времени, сопровождавший движение солнца в северной стороне, и бесконечные нападки ветра, свирепо грызшего лицо, рвавшего одежду...

Нойд Леффьк, вернувшийся издалека, подполз к ложу из шкур, на котором лежало мертвое тело Пеура. Смерть забрала его только что, плоть еще была горяча и влажна. Ближняя родня Пеура, сидевшая напротив, беспокойно следила за движениями нойда. Он оглянулся на них, ощерился.

— Тот, кто был здесь, не дал Пеуру покинуть страну Ябмеаймо. Его дух навсегда остался там.

Нойд бросился вон из вежи. Вослед ему скорбно и зло завыли лопарки. Мужчины отправились за жрецом. Леффьк обогнул вежу и властно протянул руку к темневшей вдали неподвижной фигуре. Лопари побежали.

Они налетели на склоненного отшельника, как зимняя буря, поющая голосами разных зверей. Но лопари не пели и не выли. Они кричали без смысла и связи, их бессильные вопли были нелепы, как у детей, подравшихся из-за чьей-то обиды.

Его возили по земле, молотили руками, тягали за волосы. Они совсем не умели драться и бить человека. Он мог стряхнуть их с себя одним движеньем, разбросать по траве. Но не делал этого, даже когда они выдрали из его головы клочья волос.

— Теперь ты плешивый каллес, рууш!.. Мы заберем у тебя еще зубы, и ты будешь совсем старик...

Больше всех усердствовал Иохтэсь, щуплый мужичок со скошенным к переносью глазом.

Они решили, что наказали его довольно, и по одному отходили прочь, возвращались в сийт. Иохтэсь и тут переплюнул всех: в одиночестве пинал каньгами лежащего, пока не устал и не повалился в траву.

Митрофан перекатился навзничь и уставился в прозрачно-зеленоватое лапландское небо.

— За что ты бил меня? — спросил он у спины Иохтэся.

— Нойд сказал, что я умру вместо Пеура, — после долгого молчания ответил тот. — Пеур умер, а я жив. Теперь он будет приходить и злится на меня. Ты знаешь, рууш, как злится яммий? Лучше мне было умереть.

Митрофан дотянулся до своей шапки и натянул на голову. Ветер холодил, к тому же волос на макушке поуменьшилось.

— Почему ты не уходишь? — спросил он лопаря.

— Попроси своего Бога, — пробормотал Иохтэсь, — чтобы он защитил меня от яммия. Принеси ему жертву. А от меня жертву дух Пеура не возьмет.

— Я научу тебя, что делать, — обещал Митрофан.

* * *

За несколько дней обида лопарей на чужака, жившего поблизости от сийта, забылась. Двое посланных ни словом не обмолвились о давешней досаде. Может быть, потому, что новая беда затмила старую, а как уберечься от нее, лопари не знали. Даже у нойда не было способа прогнать пришлых людей, приставших на большой лодье к лопскому берегу возле оленьего чигора.