* * *
В белградском апреле
Траву нарисуют гуашью
Погуще, поярче – так, словно
Добавлены фильтры.
Несложно поверить
Любым обещаниям счастья,
Когда за порогом
Такие бушуют палитры.
Спят зайчики солнца
На всех разрисованных стенах.
И негде упасть ни ранетке
На летних террасах.
Об этом апреле поет
Здравко Чолич со сцены,
Как будто в розетки
Включили все радио разом.
На Калемегда́не
Закат нарисован мазками.
Случайный турист не поверил:
Бывает так ярко?
«А здесь так всегда», —
Пожимает прохожий плечами,
И песня «Април у Београду»
Льется над парком.
* * *
Жили-были красивых и смелых людей племена.
Занимались хозяйством, детей потихоньку растили.
И давали предметам знакомым вокруг имена —
Так удобней, чтоб дети потом ничего не забыли.
А затем приключилось такое, что редко когда.
Сами люди боялись давать тут оценку явлению.
Все вдруг стало меняться: пейзажи, места, берега,
И Великим историк назвал это Переселением.
Люди были простые тогда, без затей.
Собрались и запели в дороге знакомую песню.
Понесли с собой скарб немудреный, животных, детей,
Сказки, байки, легенды, слова, сочиненные вместе.
Часть племен отошла на восток, ну а кто – на юга.
Между братьями вдруг оказались другие народы,
Расстояния, реки, озера, леса и снега,
Звездопады столетий и быстрые вешние воды.
Так и жили неблизко, свое сохраняя родство,
Разным словом все больше знакомых вещей называя,
Отмечая седьмого числа Христа Рождество,
И под натиском чисел семейное сходство теряя.
Но в июльскую ночь, в небе след молока различив,
«Млечный путь» назовет его Маша из Новосибирска.
«Млечни пут», – скажет Милош, что курит в белградской ночи,
И над Сербией небо большое наклонится низко.
БИДОН
В пестром собрании
полузабытых предметов,
нужных когда-то,
сегодня почти неизвестных,
тех, что бывали
времени верной приметой,
слово «бидон» занимает
особое место.
Белый бидон трехлитровый,
горох на эмали —
верный помощник
в хозяйстве и жизни свидетель.
Сколько в него насыпали
всего, наливали.
Когда прекратили – не знаю.
Никто не заметил.
В памяти день: ряд бидонов
и запах молочный,
длинная очередь,
бабушки сильные руки,
гольфы, панама
и новое платье в цветочек —
и далеко до потери
любой и разлуки.
* * *
Два месяца, как длинный-длинный день.
Ползет автобус, сдвоенный гармошкой.
А я пешком. Мне здесь ходить не лень.
Я здесь живу, как книжка без обложки.
Не знаю, кто и в статусе каком,
Сворачиваю с Пестеля направо.
За мной летит орава облаков
И мыслей ностальгических орава.
Они летят. А я себе иду.
Я здесь живу, я не хочу туристом.
Я вспоминаю город на ходу
И удивляюсь, как же все неблизко.
Мне имена обидно забывать,
Дворцов, и улиц, и мостов названия.
Вот вечер. Снова время погулять.
И я пойду до площади Восстания.
* * *
День расписан по минутам.
Опоздать везде рискуя,
я пройду своим маршрутом
от Дворцовой на Морскую.
Сделать вид, что все как раньше —
Будто не было разлуки?
В сизой мороси летящей
Гаснут запахи и звуки.
Дождь идет от центра к краю,
под зонтами прячет лица.
Мокнет Малая Морская,
а культурная столица
на меня не смотрит даже.
Ей совсем не нужен зритель.
Задержусь у Эрмитажа
бликом в луже.
Проза
Дарина Стрельченко
Автор восьми изданных книг, редактор, полуфиналист литературных премий «Лицей», «Ясная Поляна». Работает с фэнтези, магическим реализмом, триллером и YA. Публикуется в журналах и сборниках, ведет блог о писательском ремесле, переводит на русский стихи удмуртских поэтов.
Мир захвачен колдунами и дураками
Звезды вспыхивают из темной пыли. Крохотная ее горсть способна разрастись в солнце или сжаться до пожравшего свет карлы.
Я стою в дальней комнате у окна и смотрю, как идет снег. Он опускается на холмы, горы, на ветви оливы и теревинфа во дворе крепости. Он начался несколько часов назад и густеет с каждой минутой, застилая звезды и откладывая мою смерть. Глава стражи явился ко мне на закате и сказал, что в такой снег не дойти к Башне, поэтому меня отведут туда завтра.
Снег подарил мне целый день жизни. Это ничтожность и бесконечность. Темная пыль может начать свой путь к солнцу, равно как и двинуться к пустоте за этот день. Мириады вспышек, скрываемых от меня снегопадом, прямо сейчас делают именно этот выбор, мало зависящий, впрочем, от них, а лишь только от обстоятельств. Обстоятельствам этим – массе, времени и составу – в моем училище был посвящен целый курс. Когда-то его читал Менелай, мой верный друг еще с Вефиля, выбравший, к моему огорчению, путь не знания, но власти. Мы рассматривали облака с плоской кровли брошенного зернохранилища, спорили о путях света и размышляли о «желаниях звезд». Желанием звезды другой мой товарищ, Ахав, метко назвал то раскаленное и неведомое, что заставляло холодное темное вещество вспыхивать, становясь светилом. Даже теперь, столько погасших и вспыхнувших звезд спустя, мое сердце сжимается от воспоминания о предательстве, словно птица, которую пытаются сдавить в кулаке.
