Едукарь, стр. 89

— У тебя, что ли, «Прима Ностальгия»? — неожиданно обратился ко мне один из игроков.

Я покачал головой:

— Не курю, — и спросил его: — Как пройти на укупорку?

— Это по лестнице вниз, в подвал, — сказал он, катая пальцами сигарету, протянутую ему соседом, и закричал, вникая снова в игру: «Голым, голым кончай!»

В углу цеха, рядом с бумажными мешками, набитыми мусором, был вход в подвал: в бетонном полу зиял провал с торчащей арматурой и круто уходящей в темноту сомнительной лестницей.

Я начал спускаться, лестница расслабленно заскрипела, от громкого хохота я вздрогнул, нога промахнулась мимо перекладины («голым, голым кончил!») и я чуть не слетел вниз, но удержался и продолжил осторожный спуск.

Тусклая лампочка горела перед дверью с надписью: «Укупорка на Крайний Север». Я облегченно вздохнул и открыл дверь.

Огромный плохо освещенный подвал напоминал вздувшуюся от ботулизма банку; сквозь него, по центру, тянулась провисшая широкая лента конвейера, она тихонько волоклась куда-то в темноту. Теплая большая капля воды упала мне на лицо. Я посмотрел вверх: где-то там проходили еле видимые огромные проржавевшие трубы. Единственная яркая лампочка горела над столом, за которым играла бригада укупорщиков. Несколько человек шумели на весь подвал; стук костяшек домино и громкий разговор подвели меня к столу.

«Что же ты, махновец, невкипишь, пусто четыре поставил! — сокрушался один из игроков, — что же ты наделал! Как теперь рыбу делать?!»

Спорили за столом и на более отвлеченные от игры темы. Так, молодой укупорщик горячо убеждал своего старого и седого товарища в том, что некая Люська-контролерша — целка. Старый был настроен более скептично и недоверчиво качал головой, толкуя про какое-то ведро, пролетающее где-то со свистом.

Я представился мужику с повязкой на левой руке «Бригадир». Он сдержанно кивнул и после нескольких минут сосредоточенной игры сказал, что если есть вопросы, я могу ему их задать.

— Откуда берется груз для укупорки? — спросил я бригадира, подсчитывавшего очки у партнеров.

— У нас он уже на ленте, а кто его ставит... Да брось ты! — закричал он. — У вас двадцать семь, че ты дупль-то прячешь?! У нас двадцать три... Да зачем тебе это знать, лишнее это, присаживайся, отдыхай пока.

Я присел на деревянную скамейку, достал из кармана газету, купленную утром. Сидевший рядом пожилой укупорщик покосился и сказал:

— У меня тоже есть газета.

Он вынул откуда-то из-за пазухи свою газету и, читая, громко выражал одобрение написанному:

— А вот, мужики, статья «Торговцы кровью», а вот — «Планы мировой войны», да, сильно нынче пишут в газетах!

Я посмотрел на его газету — она была грязно-желтая, как песок на аллее передовиков, и сильно мятая, возможно, от тщательного чтения.

Мужик вслух прочитал стихи, заканчивающиеся строчкой: «Но звери попали в капканы Ежова!». Я попросил у него газету. Он предложил поменяться:

— Дай-ка мне свою, а ты мою возьми, на!

И мы обменялись газетами. Его газетой была «Правда» за тридцать седьмой год.

На ленте конвейера стояло несколько больших ящиков, открытых сверху. Двое проигравших нехотя встали и пошли к конвейеру. Я за ними. Мы взяли молотки, влезли на ленту, я заглянул в ящик — он доверху был набит школьными тетрадками. Я переворошил верхний слой тетрадок, они все были надписаны: фамилия, имя, класс, школа, город. Раскрыв одну я понял, что это сочинение по книге президента. Взял другую — там было то же самое.

Укупорщики быстро заколотили ящики, повесили какие-то бирки. Лента шла пустая и они, спрыгнув с нее, ринулись к столу. Но я увидел еще один ящик, выплывавший из темноты. Я крикнул им. Они мне в ответ: сам давай, делай красиво, учись!

Я был деловит и собран, все делал, как они, и получалось неплохо. Увидел сбоку дыру, прикрытую старой мешковиной, потянул сгнившую мешковину, она лопнула и из дыры вывернулась загорелая мускулистая рука с черными вздутыми венами и наколкой на бицепсе: «Склонен к побегу».

За столом мой рассказ выслушали спокойно. Поднялся один — посмотреть.

Рука висела, слегка подрагивая и покачиваясь. Укупорщик прочитал наколку, покачал головой и забросил руку обратно в ящик. Забил дыру. Постоял, подумал и добавил пару гвоздей-соток. Он не уходил, шла партия ящиков и вот уже все укупорщики слаженно возились с ними.

У меня дрожали руки, я не решался брать молоток, но меня позвали.

— Иди сюда, — сказал бригадир, — подавай мне доски, мы враз все оформим!

Я с опаской посмотрел, ну, а что в этом? В этом были рулоны ватмана, чертежи, толстые папки с документами. Я взял первую попавшуюся папку, развязал тесемки и, подумав, что это, пожалуй, диссертация какая-то, листанул наугад страницы, наткнулся на «Приложение», там значилось: военные карты и карты Таро Тота, географические карты СССР и США, Японии и Китая, докладные записки разных институтов, протоколы закрытых заседаний депутатских групп, годовые подписки журнала «Партийная архитектура», ноты симфонии «Vae solis». Я пролистал дальше и нашел название этого труда: «Щупальца Кальмара», а ниже было пояснение — «План тайного и внезапного переноса нашего строя на их материально-техническую базу». Мне захотелось подробнее ознакомиться с этим трудом, но жестко акцентированный голос бригадира вернул меня на ленту конвейера.

— Посмотрел? — спросил он, недобро щурясь. — Теперь иди вон туда и жди меня, поговорим о ненужном твоем любопытстве и о секретности в работе.

Я стоял и ждал его. Ему оставалось сделать десятка два шагов, но поговорить нам не удалось. Поток воды обрушился на нас. Стеклянная стена проливного ливня, настолько густого и плотного, что я увидел в нем свое растерянное отражение — разделила нас. Откуда-то послышались слабые крики и пропали. Я заметался, потерял ориентировку и сунулся, спасаясь от дождя, в ящик, стоявший на конвейере. Пока влазил, заметил, что лента движется. В ящике было сухо, сквозь доски протекала вода, но незначительно. Я лежал на чем-то ворсистом, надежном. Оказалось, на солдатской шинели. «Вот кстати, — подумал я, — вымок, насквозь вымок...» Я надел шинель и сразу стало хорошо, тепло... На какое-то время я забылся, а очнулся, когда услышал характерный перестук колес поезда, идущего по железке. Подбирая полы шинели, я вылез из ящика и оказался в сумрачном помещении. Это был вагон. Я бросился к дверям, ломанул их плечом, но они были закрыты наглухо. Хотелось плакать. Я сел на пол, всхлипнул, и услышал негромкий голос:

— Ну что ты, браток? Ниче... Все будет хорошо, не грусти.

Глаза привыкли к сумраку вагона, и я увидел их. Несколько человек в шинелях, на нарах, в глубине вагона.

Один из них снова приободрил меня, посоветовал застегнуть шинель. Чьи-то руки опустили к моим ногам плотно набитый сидор.

— Вот и порядок, — сказал тот, с негромким, похожим на отцовский голосом. — Сейчас я за тебя спокоен. Боекомплект у тебя на руках. А то без пайка-то куда хужее, верно?

И я согласился.

Он попросил спички, я знал, что у меня нет спичек, но для уважения — тщательно пошарил в карманах, вытащив попутно газету.

— А-аа... свежая? — обрадовался он.

— За тридцать седьмой год, — сказал я.

— Это понятно, — сказал он, — а число?

И я не уловил в этом его вопросе ни иронии, ни насмешки. Я не ответил.

— Ты почитай, почитай, — попросил он, — вон и ребята послушают.

К нам уже подсаживались.

Я прищурился: «Выродки!», — начал с выражением.

— Не то, не то! — с мукой в голосе сказал он. — Как там на фронтах?

— На фронтах?! — повторил я. — На фронтах... Сейчас, вот, нашел!

И я начал читать сводку: «Южный фронт Испании — войска продвинулись. Восточный фронт Испании — большие потери у мятежников. Мадридский фронт — тяжелые бои с переменным успехом».

Они молчали, может, думали о тяжелых боях на Мадридском фронте, может, еще о чем...

И я молчал, и я думал... Я ощущал полное с ними единство, меня грело слово «браток»... И вот что еще я думал: «Кто знает, в чем оно — счастье наших дней?».