Едукарь, стр. 86

Вечером он пришел к пакгаузу. Большой металлический бак был полон остывающей золы, в которой темнело битое бутылочное стекло. Когда он медленно проходил мимо всегда молчавшего репродуктора, тот внезапно захрипел ему вслед песню: «Мы отцовскому долгу верны — сыновья не пришедших с войны...». От неожиданного этого хрипа он вздрогнул, поднял голову вверх и долго глядел на прибитый под репродуктором выцветший, перекособоченный от времени и дождей плакат с едва читаемой надписью: «Могила Ленина — колыбель челове...».

После этого случая у пакгауза он долго приходил в себя. И спасло его рождение сына. Заботы навалились и заняли все предназначенное для раздумий время, отменили любопытство, добавили хмури и недосыпа. Сын быстро рос — вытягивался в молчаливую, объяснявшуюся только на языке странных жестов длину; он мог подолгу глядеть на висевшую над кроватью журнальную репродукцию картины «Героический бой канонерской лодки «Ваня-коммунист» с белогвардейской флотилией на реке Каме под Пьяным Бором»; на свое имя — Георгий — не отзывался, словно бы давал понять, что оно — бесполезная, преждевременная, несогласованная с ним выдумка родителей. Но они все равно продолжали упрямо и медленно произносить его, преследуя свою, явно чуждую сыну цель. Непринятое имя, как мертвая рыба, безжизненно болталось на поверхности горьких родительских разговоров, а сын терпеливо и безучастно наблюдал за ним и ждал, когда оно утонет. И однажды отец не выдержал, он спросил, глядя в жестокие глаза сына: «Тогда скажи сам, как тебя зовут?», и сын, будто давно ожидал этого вопроса, тут же ответил: «Саша».

И снова замолчал.

Но однажды жена, встречая, прямо на пороге радостно закричала: «Заговорил, о тебе спрашивал!» — «Что спрашивал?» — растерялся он. — «Кем папа работает, спрашивал, я сказала, — начальником почтового вагона...» — «Почтового особо специального», — поправил он, а жена продолжала: «...и тогда он письмо тебе написал! Правда, с адресом начудил, написал «Папе», и все. Да, еще спросил у меня, папа точно письмо получит? А как же, говорю, ведь он — начальник почтового вагона! — «Где письмо, где?» — закрутил он головой, — «Мы пошли за хлебом и он сам его в почтовый ящик бросил! Достает!» — гордо выделила рост сына жена.

Но рождение омраченного молчанием сына, как оказалось, лишь добавило начальнику «почтового особого» внутреннего сиротства; ночью, во сне, он часто озирался, будто бы искал кого-то, потерянного то ли в прошлом, то ли в будущем.

А днем он иногда начинал судорожно чиститься, ему все казалось, будто лопнул какой-то гигантский гнойник и зараженная зловонной злобой слизь потекла наружу, пятная прошедшее время и прожитую жизнь; и наравне со временем что-то лопнуло в нем самом...

Везде, и снаружи и внутри, все стало одинаково непрочно. Что-то, казавшееся надежным и прочным, на раз разваливалось, стоило лишь дрыгнуть головой в нужном направлении лысому оратору с трибуны, открывая постыдную правду ненужности и несоответствия времени — людей делавших когда-то казавшимися важными дела. Вот и почтово-бумажное сырье, которое он исправно подвозил для укрепления фундамента власти, в чем он был уверен, теперь оказывалось никому не нужной золой на задворках пакгауза. Да и само время, пропитанное студенистой суетой новых противоречивых указаний, часто не выдерживало разрушающей его нагрузки, рвалось, и многие выпадали из него, проваливаясь во внерассудочную жизнь.

Он дернул посильнее, и гнилые нитки мешка, сданного ему на станции Сарепта, судя по бирке, — легко разошлись. Он зачерпнул рукой из мешка письма и забросил их в зев печки. Он черпал и забрасывал, черпал и забрасывал, утрамбовывая бумагу кулаком. В результате вошел почти весь мешок, лишь несколько писем упали. Он вытянул из кармана коробок, чиркнул спичкой и — сам — поджег «мертвую почту»!

«Понятно ли, во имя чего трудишься, человек? — спросил его однажды крепко выпивший товарищ Гогонов, когда они обмывали в сорок пятом награждение Пронозина знаком «Заслуженный работник НКВД» (за то, что в слепом улове писем, сданных им в сорок первом, оказались три поминальные открытки сорок третьего года с именами немецких гефрайтеров погибших в Сталинграде ) и, не дожидаясь ответа продолжил: — Во имя порядка, установленного здесь Отцом. Хаос с изнанки мира рвется сюда, к нам. Этот беспорядок атакует со всех направлений: из якобы случайных, не поддающихся логике совпадений, из безудержных, пропитанных горечью несбывшегося — «а могло бы быть иначе» — снов, из тюремных, открытых до срока исправления камер, из мечтаний подвальной крысы о крыльях, да что там, уже и из родильных домов! Из этого бесконтрольного хаоса прорываются полулюди, жившие до этого в абсцессах времени скрыто, будто сухарящиеся вши на швах зэковской робы. У существ этих одна цель — убить Отца. Любым способом. А чекистская наша задача, Пронозин, она тяжелее, чем у того сфинкса! Проверять появляющиеся в мире существа и предметы на соответствие, подобие и лояльность Отцу. Не допустить, чтобы иудин дым предательства выел глаза нашим детям! Вот и твоя работа с неучтенными письмами, тихой сапой подплывающими из небытия в нашу реальность — дело большой политической важности! Помни это всегда! Вскрытие абсцесса времени, — подчеркнул он рубящим движением руки, — требует только хирургического вмешательства!»

Так когда-то говорил товарищ Гогонов. Но что он сказал за секунды до расстрела, ловя бритым затылком рыскающую пулю, изготовленную хаосом из черного человеколюбивого металла; что говорил он, вглядываясь с подозрительным прищуром в убивающие его новые времена глазами цвета заплесневелого серого хлеба? — Не удержали плацдарм? Или их дело всегда было зряшным: Отцу никто никогда не угрожал, и нет никакой гибельной, парализующей изнанки у нашего мира, а есть только одна жизнь — сначала живая, а потом — мертвая, подлежащая сожжению, как вот эта почта?

Письма загорелись сразу, пламя шустро перебегало с одного конверта на другой. Он поднял упавшие письма и стал разглядывать их перед тем, как сжечь. На одном из конвертов пляшущие дрожащие буквы старческого почерка складывались в строчку-адрес: «Поручику Тенгинского полка», — этот ветхий конверт он бросил в огонь не задумываясь; на другом было написано — «в город Китеж», и он упал в печку; на третьем вместо адреса было крупно: «Письмо-счастье». Этот конверт он вскрыл и начал читать нечеткую машинопись: «Само письмо-оригинал находится в городе Манопелло. Это копия. С получением письма его надо послать дальше, даже если вы не верите в счастье из параллельных миров. Сейчас все в ваших руках. Отправьте письмо и вы благополучно доживете до глубокой старости, но если...». Он втянул в себя холодный воздух и, с силой смяв бумагу, отправил письмо в печку. Всегда он делал свою работу не размышляя, что в мешках, какие письма, и сейчас убедился, что не стоило ему их читать... Он смотрел на следующий конверт в его руках. Конверт был сложен знакомым военным треугольником, но вот только треугольник этот был из какой-то жесткой серебристой бумаги. Вместо адреса стояли непонятные значки, цифры. Он хрустнул треугольником и обнаружил внутри русский текст: «Привет, хозяйка губ своих и плеч! Шлю тебе письмишко в стиле ретро, как прадеды мои писали с Великой Отечественной. А мое тебе с фронтов Третьей Мировой. Устраивайся поудобнее, я расскажу тебе, как ревет в небе мой «русс-фанер» — ракетоплан «Василиск», и как от его мертвящего (хисатс!) дыхания небо кипит, словно ртуть в адском градуснике! Как падает вниз сбитый мною хваленый арабский «Сирруш», разваливаясь на три свои составные части, и дымный шлейф его выводит в небе напоследок мне проклятие: «Аузубилляхиминашшайтани!», а радуга от разрывов висит над городом, как мост Ал-Сират, и вот уже по нему пошли, оскальзываясь в геенну и джаханнам, первые обугленные тени сожженных марабутов и чучас...

А внизу, подо мной — целая секунда Ада! Это чистит теперь навсегда нашу землю — выжигалка «Буратино», а ракетная система «Гармонь Сталина» рвет, растягивает пространство, решительно и открыто поет русскую духовную песнь о всепоглощающей любви к человекам и загадочной, всепостигающей нашей душе — наигрывая своими каскадными залпами попеременно «Славянский марш», «Сербскую фантазию», а то и «Петрушку» — и эта честная русская победная музыка освобождает неблагоразумную гневную плоть восставших ракшасов от лжи и греха, а все их «летающие колесницы» просто стекают с неба жидкой магмой к той середине мира, где все сходится! Шурави вернулись! Наш Император снова собирает Русскую империю и мы, его солдаты, верим в правду «окопного капитана», давно сказавшего, что «лучше гибели невесты не найти!». Ждешь ли Ты меня, девочка-недотрога?! Мне сверху видно все, ты так и знай! Но вот прозвучала козырная фраза: «Полковник Нюк укололся!», — и в небе появился африканский ракетоносец «Газурмах» и воздух тотчас загудел от криков — «Джеронимо»! Это пошел вниз десант янки. Америкосы наконец-то поняли, с кем делить мир пополам. А высоко-высоко в колоземице — парит боевой космический крейсер «Улликум», и после нас он накормит оставшихся, недобитых кракенов десертом из плодов дерева Заккум, что растет в ихнем адском саду! Ну, на этом круглю. До встречи, Твой киберкровник, вирус сербской мести — «Руски Хрт».