Едукарь, стр. 73

Поезд на Москву взят тоже «с боем». О, видели бы, что это значит! Затащили нас, детей, в купе, засунули на полки. Приказали молчать, пить-есть не просить, пока не дадут. Вещи засунуты тоже. Нас четверо. А в купе набилось еще и еще... Вещами, людьми всех возрастов оказались забиты — и купе (снизу до верху!), и коридор, и тамбуры. На вещах сидели, по ним ходили, таскали нас, детей, в туалет, перешагивали друг через друга... Ну, чуть ли не по головам!

Позже были, — видела я, — киноленты с кадрами про поезда с эвакуированными... Про то, как при бомбежках поезд останавливался и как люди выскакивали из вагонов, чтоб спрятаться в придорожных посадках, кустах, канавах... Затем снова — в поезд, в путь — спасаясь от войны. Но никогда не показали таких — буквально забитых людьми и вещами — купе и коридоров, которые я тогда видела! Врезались они мне в память...

Нас в начале пути бомбили, но... не попали. Проскочили мы, значит. Наконец-то подъехали к Москве. А там — объявляют во всеуслышание, что все поезда следуют дальше, транзитом, — минуя Москву, что в сам город впускают только москвичей... Вокзал оцеплен.

Помню: нас не впускали. Раечка требовала, кричала, что детей спасая, привезла их! Помог только Раечкин паспорт москвички. Поэтому нас все же впустили... Хорошо и то, что ее братишка был невысокого росточка... Она просила его и пригибаться, чтоб казался еще меньше, скорее бы выпустили на площадь. А на самой привокзальной площади и вовсе (чтоб никто не придрался) — велела ему присесть, обложила вещами, «чтоб сошел за маленького»... Нас — на вещи, и пошла раздобывать машину, такси, чтоб привезти домой, к тете Марусе — на Семеновскую заставу...

Вот так мы через несколько дней после начала войны и были доставлены в Москву! Раечка, 18‑летняя Раечка, вывезла нас из Киева! Спасла!

Вскоре нас и обеих дочек тети Маруси отвезли в деревню к дальним родственникам, что жили в Калининской (ныне снова Тверской) области. Позже мы узнали — и что та деревня (она севернее Москвы) оказалась оккупированной (ведь фашисты пытались взять Москву в клещи... Нас, выходит, вовремя забрали и оттуда). И то, что наши родственники, бабушка с дедушкой и внучкой, погибли, так как... угорели во сне: слишком рано закрыли печную вьюшку... Такая вот беда...

Тем временем бомбили и Москву. Шла спешная эвакуация многих заводов. Московские власти решили срочно вывозить из столицы женщин и детей. Именно поэтому забрали нас из деревни, погрузили на Казанском вокзале в товарняк — в состав из теплушек (их раньше использовали для перевозки КРС — крупного рогатого скота). В теплушках, к счастью, было сено (сидеть, спать на нем). Нас было теперь уже 7 человек. Мы забрались, помню, в правый дальний угол вагона. В него набилось много семей. У одной женщины было аж семеро детей! Все мал-мала меньше. А сама — с огромным животом! Я впервые увидела «такое», и много позже узнала, что это значит... И была она очень веселой, огненно-рыжей, в конопушках, — даже на руках. И дети были такими же рыжими. Прямо как в песне: «Папа рыжий, мама рыжий, рыжий я сам...»

Маршрут у нас был «Москва — Уфа», Башкирия. И ехали мы очень-очень медленно. С долгими остановками на станциях, на перегонах, перед семафорами. Мыли-купали нас дорогой под водой водокачек... Всегда текла из их рукавов вода. И очень нужны были те водокачки — для заправки котлов паровозов... Время от времени на стоянках от вагона к вагону проходили врачи (была, значит, для состава организована и забота о здоровье, особенно о детском) и спрашивали: «Нет ли в вагоне заболевших?»

Давали советы, что делать, чтоб не заболеть «животом»... Очень просили почаще мыть руки... А это все проблемы! Как и с едой, с водой... Заболел сынишка той рыжей, но она «не выдала» — чтоб не разлучили... Никто тоже не выдал ее...

Иногда нам, детям, разрешалось приблизиться к «двери» — к огромному распахнутому день и ночь проему, перегороженному поперек толстым брусом. Он «приписан» к вагону (априори нужен был, чтоб «какой-нибудь» из КРС не выпал из вагона...). Тем, кто был постарше, позволялось время от времени посидеть в проеме, свесив ножки... Вот кому блаженство перепадало — ножками поболтать, обдуться ветерком... Стульев, скамеек-то не было. Малышне лишь на стоянках и позволялось так, свесив ножки, посидеть!

И ехали мы на Восток, пропуская поезда, спешившие на Запад, в сторону фронта, и на Восток тоже... Июль, жара, — макушка лета! Она же — и спасенье наше!

Позже, уже повзрослев, осознали масштабы происходившего тогда. Много составов двигалось из Москвы, из других городов — одновременно с нами, — и на Восток, и на Юг... Задача — по эвакуации, спасению женщин и детей из Москвы и других населенных мест, и не только через Москву, по быстрой передислокации заводов и фабрик из центрально-европейской части страны — за Волгу, за Урал, да по быстрому вводу предприятий в строй — была выполнена. Строительство там, на новом месте старались вести ускоренными темпами.

В первую очередь на фундамент устанавливались станки, рабочие приступали к выпуску нужной фронту продукции, над ними натягивался брезент для кое-какой защиты от ветра и осадков, а тем временем вокруг строители возводили стены, крыши...

Уникальный опыт ускоренного проектирования, организации самого строительства (и промышленного, и жилищного) и ввода в эксплуатацию! Все это во многом и предопределило в конце концов и саму Победу...

Вот так добирались мы тогда из Москвы до нашего места назначения — до Уфы! Знаете, как долго? Почти полмесяца! Целых 13 дней! Сравним? Сейчас это расстояние поезд проходит всего за... «ОДИН ДЕНЬ И ОДИН ЧАС» (подсказал мне Yandex), то есть всего за 25 часов!

О, Уфа, Башкирия! Тоже спасительница наша!

Сразу дали комнату, рядом с входом в длинный дощатый барак. Из разбитых ящиков соорудил нам Сэм, коллега тети Маруси, топчан — низенький, но от стены до стены (спали впокат). Позже — и стол и пару табуреток (все из тары, что возле магазинов). И кроватку для полуторагодовалой малышки, погибавшей от диспепсии, но спасенной, к удивлению профессора. Карпиками! И — грудным молочком!

Я за ним ходила — через железнодорожные пути, через поле и приносила от кормящей женщины на дне пол-литровой баночки... Несла, боясь споткнуться и сердясь на ту женщину: «У, жадина! Так мало дала моей больной сестренке!»

Двух других сестренок регулярно брала с собой на стройки — собирать щепу для печки. И по воду ходила к уличной колонке с чайником. Одну из сестренок укусила собака, так я водила ее (ох, далеко!) на 40 уколов «от бешенства»... Словом, помогала всем, как могла. Я же из детей самая старшая! И учеба! И самые первые у меня туфельки на маленьком каблучке — подарок от тети Маруси! И... морозы...

А в самой Уфе — река с поразительным, завораживающим названием «Белая»! Да с черемухой на берегу! Вот где я с ними познакомилась! И за это, спасибо, Уфа, Башкирия!

Вот так началась для нас та война, ставшая Великой Отечественной, поистине народной... А мы с сестренкой долго еще ничего не знали о родителях... Отца так больше никогда и не увидели, — погиб. Тогда, в первый же год войны, очень много народа, в том числе и летчиков, погибло... А мама, как узнали мы много позже, — тогда, в Киеве, хоть и очень больная, была из госпиталя выписана: стали поступать раненые... Хорошо же, что командование Днепровской флотилии смогло организовать эвакуацию семей военнослужащих. И вот она, вместе с тетей Наташей, на теплоходе, под бомбами добралась вниз по Днепру — до Днепропетровска. Оттуда поездом — до Челябинской области... Забыла я название того крупного гостеприимного села, куда привезли эвакуированных из Киева... И где они стали работать в колхозе, кто кем смог... Мы все узнали (поздней осенью? Нет, уже в начале рано наступившей и суровой зимы), когда она в Уфе встретилась с нами! То-то была радость! И запомнился ее сказ о том, какая страшная была бомбежка — тогда, на Днепровской воде... Столбы воды от бомб поднимались — то справа, то слева по борту, то впереди, то за кормой. И что уцелели они — чудом...