Янтарная плоть (СИ), стр. 49

— Это невозможно, — покачала головой Катерина. — Дистанционного пульта не только у нас, а вообще в природе нет.

— Есть! — возразил шаман, переводя взгляд на Натана. — В моём первоприюте есть всё.

Натан вспомнил, как волной прикрыл дверь биотуалета на брошенной станции и тяжело вздохнул. Он улёгся навзничь, чтобы не упасть, открыл пару створок — самую чуточку, но рот распахнул как мог широко, пустил волну на берег и чуть не оглох от гула роя, так жужжало, гудело и скрипело пространство, заполненное архаиками. Он поднатужился, и вскоре картинка стала чёткой.

У кромки воды на коленчатых лапах богомолов ползали его бывшие сотрудники, волочили брюшки, трещали плазменными крыльями, их лица были холодны и покойны — навеки лишенные стресса. Иные, как мошкара вокруг фонарика, летали возле напитанного энергией янтарного гриба, с хвостом, растянувшимся по джунглям на четыре дня пути. Многих из «когтей» он не узнал — это были другие, новые, видимо, люди, и Натан поразился многоликости Стража и его сырой жадности. Но одно лицо он узнал несомненно, наверняка. А именно то, что неподвижно застыло, всматриваясь в чёрную гладь мёртвого озера.

Янтарная Леди, Эта Сука собственной персоной, так сказать во плоти, стояла у камня, где лишь недавно камлал шаман. Была она нормального людского размера и даже одета в богатое, искрящееся платье, которого нет ни у одной королевы в подлунных мирах. Платье текло, переливалось, то застывало янтарными слезами, то капало искрами. Кристаллы сверкающей плазмы покрывали его, как богатая вышивка. Из длинного, воистину королевского шлейфа рос янтарный гриб на опушке и тонким хвостом тянулся туда, откуда явился. Её густые, кудрявые от природы волосы застыли причудливой короной, на гладком, словно каменном, вечно молодом лице не было ни единой морщинки, и оно, как раз, жило, словно Эта Сука одной себе оставила право чувствовать — бледные губы улыбались, приветствуя Натана, и ноль-первого, и недоеденных Катерину с девчонкой. Так, что стало понятно — никому не уйти от поглощения или смерти.

Задыхаясь от гнева, Натан обвёл шефиню волной, чтоб случайно не задеть, и прикоснулся к сознанию Глотки. Зверь по-прежнему стоял на месте, янтарный по пояс и чёрный сверху, поминутно мимикрируя среди мечущихся вокруг янтарных искр и всполохов. Кожа делала своё дело, идеально прятала бомбу под окружающую среду, а зверь внутри, наконец-то успокоился и затаился, словно ждал своего часа. Натан протянул невидимую руку и нажал на рычаги, как делала порой Катерина. Ничего не произошло.

— Не хватает мощности, — сквозь громкий гул архаиков сказал ноль-первый, Натан словно в двух местах одновременно находился. — Эх, кожа в первую очередь ну-ужна была как оболочка для виру-уса, чтобы сохранить здоровье болезни…

Микропоп потянул его за уши, словно наводя радар, и Натан широко растопырил створки, игнорируя адскую, острейшую мигрень, от которой хотелось взвыть вголосину и больше не затыкаться. Что-то шлёпнулась ему на макушку, Натан сосалом втянул это и ощутил экстаз такой мощности, что даже головная боль стала несущественной — как животворной волной окатило. Это ноль-первый опять испражнился в паразита. С утробным стоном Натан выбросил корень рядом со створкой и вцепился им в камни, на которых лежал. Особенные, живые, щебечущие глубоко внутри камни, дающие тепло и силу. Он снова протянул руку и теперь смог нажать внешние рычаги экзоскелета, открывающие переднюю броню.

— Сусанна Игоревна, я увольняюсь, — громко сказал Натан.

Янтарная Леди повернулась, её глаза расширились. Механизм щёлкнул, экзоскелет распахнулся и Глотка Сути вывалилась наружу. Упала на четвереньки, погружаясь в янтарную плоть древнего Стража целиком.

— До, — тихо сказал Бодхисаттва Натану в ухо.

— До, — послушно повторил тот.

— Фа.

— Мин…

Глава 30

Битва змеев

«Ничего, поправлюсь», — думала Каа, лёжа рядом с учителем. Ведь бывало и не раз, что мусты возвращались полумёртвыми доходягами, и ничего: отлежатся, молоком отопьются, встанут. Молока в зоне доступа не было, только баночка колы, которую она растягивала вместо того, чтобы сразу выпить в несколько глотков, как хотелось. Подошла бы даже чистая вода, но и её не наблюдалось, лишь озёрная, полная гнили, непригодная для питья. Просто надо время. А было ли у Каа это время?

— Ну-у, давай, Глотка!

Крошик сидел на плечах у стрёмной бабы, чтобы лучше видеть, и в нетерпении сжимал и разжимал лапки, не сводя взгляда с эпической битвы на берегу. Примерно так отчим смотрел боксёрские матчи, болея за незнакомых ему чуваков, молотящих друг друга кулаками с рукавицами и без, и они с сестрой смотрели тоже, хоть прикола не понимали. Эх, где те времена? А где её семья, от которой Каа отстранилась в пользу стаи? С какой радостью она сейчас обняла бы каждого. И от этого матча зависело, встретятся ли они снова.

Несчастный учитель лежал с открытым ртом, бледный, словно мёртвый, к счастью Каа слышала, как быстро бьётся его сердце. Он тоже смотрел на берег, только по-своему, не глазами, а паразитом. Фактически, Цефалотыч уже не встанет — Каа видела, как крепко впился корень в живую тепловатую скалу.

А на берегу дрались не боксёры и не монстры. Это хранители янтарного мира впервые вступили в бой с нашествием варваров-архаиков, своих давних предков. Одни прионы против других. Они не ослабли в потоке времени, просто стали иными, менее агрессивными, научились мирно сосуществовать, привыкли вдоволь получать единственное, недоступное в изначальной форме: эмоции. Хранители сживались с носителями, а не порабощали, взамен дарили блага: усиливали слабые стороны, помогали с адаптацией и выживанием, щедро расплачивались с носителем, как с арендодателем. Улучшали свой дом, украшали и чинили, как заботливый жилец. И сейчас они работали на полную: янтарный Страж не мог поглотить и убить серебряного монстра, ни проткнуть твёрдой плазмой, ни сжечь горячей. Усиленный камланием, зверь слишком быстро регенерировал и менялся на глазах, вытягиваясь, теряя прежние очертания — подбирал идеальную форму боевой адаптации. Глотка Сути поглотила столько янтарной плоти, что выросла сама и теперь жрала Стража заживо, откусывала плазму гигантскими кусками, не прекращая ни на минуту набивать ненасытную утробу.

Каа снова поразилась, каким увечным было Брюхо, уничтоженное стаей. С этим зверем не справиться никому, разве только Крошик его снова усыпит, взмолившись к Хранителям крови и почвы.

Но и архаики не дремали: откусывали, отщипывали, переподчиняли своих слишком мягких цивилизованных потомков в серебряной плоти и восполняли потери. Силы Страж получил не от камланья и молитвы — от взрыва и закупоренных энерготочек. Постепенно янтарный Страж со всех сторон обглодал серебряного монстра, откусил ему конечности и хвост. Новых лап не проклюнулось, вместо этого серебряное тело вытянулась в гигантского змея, и теперь два змея схлестнулись насмерть на берегу мёртвого озера, круша лес, дробя камни, взрывая землю. Они стали мутными, едва различимыми в темноте и клубах поднятой пыли даже для зорких глаз. Каа знала, что всё живое в радиусе многих километров бросилось прочь от битвы странных чудищ, тех врагов, которых нельзя убить. Уведёт ли матриарх стаю? Она и сама бежала бы, да сил не хватало. Стрёмная баба была права — Каа нездорова. Она допила свою колу и взглядом поискала ещё. К сожалению, осталась всего одна баночка, её трогать не следовало, этот стратегический запас мог понадобиться другим, ещё более слабым.

— Я уже ничего не вижу, — страдальчески сказала Катерина. — Только слышу, как всё ходуном ходит. Ни бинокля, ни сканера, ни тепловизора. Я в вашей компании — слабый элемент.

— Ты — лу-учший элемент и такая красавица, — заверил её Крошик, — что я бы ради тебя вырос, и стал большим, пу-ушным и толстым. Но ты всё равно не сможешь отложить в меня яичко, чтобы я его чесал. Очень жаль.

Он схватил Катерину за короткий ёжик ирокеза и прижался животом к бритому затылку, очевидно, транслируя собственное видение. Каа фыркнула, покачала головой, и вдруг осознала, что ей, словно маленькой, смертельно хочется домой, к маме, сестре и отчиму с его скучными книжками и грубыми замашками. Пускай бы мама ругала за то, что она полезла в передрягу, Каа согласна слушать, как ругают от любви и беспокойства. Или хотя бы залезть в нору к стае и улечься среди горячих пушистых мустов, зажав в подмышках матриарха, Белого и старших самок. Они бы лизали её, а она чесала носы, гладила морды и загривки. Кучей, в тепле и любви, можно спать даже в самые суровые холода. Но здесь не было никого, кто её любил, и она подлезла под безвольную руку учителя, умостив голову ему на плечо. Рука ободряюще дотронулась до спины и снова упала.