Янтарная плоть (СИ), стр. 26
— Страж глу-ушит связь, — пояснил ноль-первый. — Кру-угом один гу-ул от архаиков, его плоть слишком сильно разрослась.
И посмотрел на Натана как-то нехорошо, слишком пристально, что ли.
— Мне ну-ужны мои средства связи, — сказал он твёрдо, с тем же настойчивым и чуть виноватым выражением милых глазок-пуговок, с которым директор школы сообщал Натану, что именно его классу придётся делать уборку территории.
— У меня ничего нет, — с тревогой заметил тот.
Каа вздохнула и отвернулась.
— Ложись плашмя, маку-ушкой на восток, для связи с солнцем — самым большим генератором магнитного поля в солнечной системе, — сказал малыш. — Сделаем локатор. Бу-удет больно, но недолго.
«Двум смертям не бывать» — подумал Натан.
Он улёгся на спину, в нужную ноль-первому сторону, и закрыл глаза, позволяя Бодхисаттве цокать и щебетать у себя над головой, тянуть за волосы и прочим образом феячить. Он уже смог расслабиться и почти нырнул в цефалота обычной дорогой, но сдуру приоткрыл глаза и с изумлением увидел прямо над собой маленькую сморщенную жопу и задранный хвост.
— Что ты творишь⁈ — закричал Натан, однако прозвучал только стон: «о-ы-о».
Он хотел вскочить, но не смог пошевелиться — микропоп успел запеть его до полного паралича. А потом случилось неотвратимое — подлое колечко детской ксенозадницы над ним разжалось и извергло небольшой экскремент прямиком Натану на макушку. Голову пронзило острейшей болью, Натан заорал как резаный. В этот раз он не смог погрузиться в память цефалота, а рухнул в кромешную тьму, где не было никого и ничего, в спасительный обморок, как тогда, на объекте.
Пришёл в себя от хаотичных движений руки и ноги — снова сотрясалась левая сторона тела. Критически ничего не болело, не считая привычной мигрени. Немного саднила голова, словно Натана не мягким переваренным говном приложили, а хорошим кирпичом. Бодхисаттва сидел в паре метров от него, отвернувшись к реке, и плакал — по морде катились слёзы. Каа, цвета зелёной травы под ногами, тоже находилась рядом, она смотрела на Натана с улыбкой, в которой сквозил лёгкий ужас.
— Вам очень идёт, — серьёзно сказала она заведомую, очевидно, ложь, и Натан поспешно ощупал голову.
Так и есть — подобно рогу мифического существа, из шишки вырос бодрый, очень твёрдый бутон цефалота, пока небольшой, с орех размером, но болезненный при попытке подёргать за крепко зажмуренные створки. И, самое странное — Натан прекрасно чувствовал свои пальцы, будто взялся за собственное ухо или нос. Он осмотрел руку — пальцы остались чистыми, хотя по ощущениям должны были окраситься сгустками подсохшей крови из лопнувшей вокруг бутона кожи.
— Я вылизала, — серьёзно сказала девушка, — немного кровило. Ерунда, царапина, но на запах крови кто угодно прийти может.
— Ерундовей не бывает… — проворчал Натан.
Отчаяние накатывало и уходило подобно волне, наваливалось приступами, болезненно терзало его и отступало. Каждый новый день отбирал надежду, что удастся ещё пожить на свете, и каждый сеанс цоканья дарил надежду на вечную жизнь в теле моллюска. Времени оставалось всё меньше, а Натан так и не освоил самостоятельные погружения сознания. Почему-то он вспомнил бывшую жену и подумал, что больше не сердится, и не обижен за себя, только за Костика. Никаких особых ужасов её не ждало, особенно в плане ухода за мужем-инвалидом, в которого бы он, несомненно превратится, спокойствие и сытая жизнь, полная новых перспектив. Хорошо хоть счёт оформил изначально сразу на сына.
— Сколько я лежал без сознания? — спросил он.
— Около часа, — девушка пожала плечами.
— А этот чего ревёт? — он кивнул на Бодхисаттву. — Не смог связаться? Всё плохо?
— Смерть Томми была такой величественной, — сказал малыш. — Теперь я знаю, что ты чу-увствуешь, Нафаня: ты подобно Кэти принял свою судьбу-у и раннюю смерть.
Натан не сразу понял, о чём он толкует, лишь потом догадался: микропоп случайно или намерено добрался до его собственных воспоминаний о Кадзуо Исигуро.
— У твоего народа нет литературы, — заметил он вместо того, чтобы строго спросить, что за чёртову Porta Potty тот устроил, как дубайский шейх с продажной эскортницей.
— Как и взаимоистребления, — кивнул ноль-первый, отирая морду от слёз, — как и социального неравенства. Но кое-что общее у-у нас с вами имеется: это беспрекословное принятие обязанностей и чу-увство долга перед обществом.
Натан опять пощупал цефалот, поражаясь тому, какие холодные у него пальцы.
— Исигуро задумывал книгу как обобщенную метафору человеческой жизни.
— Жизни в целом, — ноль-первый поднял перепончатый пальчик, — от того я и плачу-у. Очень трогательно.
— Ты связался с хранителями? — спросил Натан. — С тровантом, или чем там ещё? Ты же собирался?
Ноль-первый укоризненно взглянул на него заплаканными глазками.
— Я тебе о высоком говорю, о подобии наших рас через ду-уховность и Первотворцов, — произнёс он недовольным тоном, — а ты о мелочах. Нет, у-услышал только обрывки, архаики и локатор глу-ушат, большие колонии хранителей недосту-упны.
Натан осмыслил и разозлился.
— Это значит, что ты насрал мне на голову просто по приколу? И я теперь ходить буду с этим, — он коснулся торчащего паразита, — и вечной мигренью просто так?
— Не ходить, а добираться, — микропоп покивал пухлым пальчиком.
— Куда ты собрался меня тащить?
— Если Хранители не иду-ут к Бодхисаттве, — произнёс малыш, поднимаясь на задние лапки и делая неуверенный шажок, первый на памяти Натана, — Бодхисаттва сам пойдёт к Хранителям!
Звук родился такой, словно в них летело пушечное ядро. Еле слышный поначалу свист с каждым мгновеньем крепнул. Натан не уловил «выхода», однако чуткие, усиленные цефалотом уши выделили звук летящего снаряда из фонового шума леса и вечной переклички невидимых птичек в малыше и девушке.
— Ложись! — крикнул он, сбивая с лап и прижимая к земле ноль-первого.
И тут же нечто с лязгом и грохотом рухнуло неподалёку, сотрясая землю. Во все стороны полетели пучки травы, комья глины и покрошенные в труху ветки подлеска. И, упав, оно не взорвалось.
— Стой! — успел ещё крикнуть Натан в полупрозрачную спину Каа, молниеносно метнувшейся к источнику шума. — Подожди!
Куда там — девушки и след простыл. Из-под руки вывернулся ноль-первый и на четвереньках, чтоб быстрее добраться, засеменил следом. Тогда Натан и сам поднялся, неторопливо пошёл за остальными.
В кустах лежал блестящий металлический механизм. Вроде машины, запущенной из огромной пращи, коптера, гигантского дрона, или сорвавшегося с орбиты спутника. Присмотревшись, Натан понял, что это никакая не машина, а порядком помятый экзоскелет спецназначенца из ручейной зондеркоманды. Да не пустой, а с содержимым…
— Первотворцы и хранители! — вздохнул микропоп, складывая пухлые лапки и молитвенно закатил глазки-пуговки. — Какая красавица!
Глава 18
Манюня
Катерина всегда была крупной. Ещё в детском садике на физо она стояла первой по росту, превышая даже мальчиков. Миниатюрные подруги водили её на разборки:
— Катя, Катька! Манюня! Меня Стефан ударил, вот, смотри, какое красное на руке…
Катерина шла и восстанавливала девчачью справедливость, зачастую несправедливую, просто со слов потерпевшей стороны, вредной и неправедной, — это Катя поняла гораздо позже, когда сама стала объектом ложного доноса.
— Ой, опять этот суп, — вздыхали дети вокруг неё за столиком, — нянька снова скажет — кто не съест — из-за стола не встанет…
У Кати не было проблем с супом: она съедала сперва свой, затем — супы окружающих товарок к вящей их радости и собственной славе. Она ела и росла, чтобы стать ещё сильнее и больше. А прозвище «Манюня» пристало вопреки и держалось, будто второе имя. Когда требовалось что-нибудь перенести, нянечка звала её помочь вместе со взрослыми.
— Ты ж моя прелесть, Манюня! — умилялась на Катин аппетит бабушка, подкладывая пирожки и котлеты, с неизменным аппетитом и высокой скоростью исчезающие в могучей детской утробе.