Янтарная плоть (СИ), стр. 10

— Я сказал что-то смешное? — холодно поинтересовался инспектор. — Признак социопатии — радость при известии о трагической смерти человека. Я сделаю пометку в твоём деле.

— В каком смысле? — растерянно переспросила мать.

— В прямом, — инспектор поднял на неё глаза и мешки под ними. — Кстати, на ферме, подобной вашей, в северо-западной проекции. Проверяла жилищные условия годовалых близнецов, когда с пастбища вырвался самец в гоне, разрушил ксенозабор, затем стену фермы. Забодал хозяйку и Людмилу Андреевну.

— Какой ужас, — пробормотала мама.

Каа подумала, что самое время «хорошо спрятаться», она сложила ладони и спросила:

— А детки? Близнецы?

Она не могла пожалеть теоретических чужих детёнышей, которых ни разу не видела, но чувствовала: так сделать правильно. «Лес — жестокое место», — подумала она. Если Каа хотела есть, то убивала слабых детёнышей животных, а взрослый рогач, или монт, как его называли мусты, зверь самый опасный, даже стая уходила с его дороги.

— Не пострадали, — ответил инспектор, — но Иномирье — не место для ребёнка, я всегда это говорил и буду говорить. Вернёмся к нашему вопросу. Где ваш врачебный осмотр?

— Его нет, — просто ответила мать.

Каа почувствовала, что шерсть на пятне встаёт дыбом и максимально сконцентрировалась на контроле.

— Прививочная карта?

— Стандартный Глобал раз в три года, — ответила мать поспешно. — У нас своя медкапсула.

— К следующему моему визиту через месяц, пожалуйста, пройдите полный врачебный осмотр.

— Но я здорова! — возразила Каа. — Даже простуды нет.

— Я рад за тебя, — кивнул ужасный человек, — однако результат осмотра нужно прикрепить к твоему делу. Халатно дела вела Людмила Андреевна, царство ей небесное, хотя была добрейшей души персоной.

Он обошел станцию и в пищеблоке столкнулся с отчимом, лишённым общего семейного собрания. Тот листал наручный комп.

— Новостями интересуетесь? — спросил инспектор. — Вы, как понимаю, здесь тоже проживаете.

Отчим лучезарно улыбнулся, как один умел, и вывел на экран голограмму — рисунок из жития святых.

— Чаю? Кофе? По пятьдесят? — спросил он, вставая навстречу с рукопожатием, словно рад был инспектору как дорогому гостю и старому приятелю.

— Не пью, — пряча руку в карман, ответил инспектор.

Каа готова была поклясться, что ещё секунду назад в его ладони не было денег, но вдруг купюра в двести янтарных кредитов появилась как по волшебству, словно умела маскироваться не хуже неё самой.

— Имеется отличный окорок домашнего соления, — вкрадчиво заметил отчим.

— А у меня имеется язва двенадцатиперстной кишки, — печально поделился инспектор.

Его тон заметно потеплел, отчим украдкой подмигнул им с матерью, и Каа успокоилась.

— Не ссыте, нарисуем ей медосмотр, — сказал он, когда инспектор ушёл, — таким же макаром.

Весь остаток дня Каа провела дома, ходила весёлой и думала, что отлично пряталась, и что семья всегда — сила, даже такая слабая.

Ещё она думала о том, что люди сами создают свои темницы с решётками из правил и кодексов, воздвигают стены из сомнений, глупостей и нормальности, а потом живут там и мучаются. А сломать их можно, только найдя в себе силы уйти.

Глава 8

Палец

Перчатку он выменял у Гены Заёбушка, хрупкого больного зека. В карьере тот не работал, ибо не мог вкалывать со спиною, искривленной в букву z. В прежней жизни он служил в казначействе, а срок мотал за гигантскую растрату казённых янтарных кредитов, спущенных на женщин и попойки. Вместо обычных для прочих зеков лагерных работ, казнокрад убирал бараки, мыл казарму вохровцев, душевые и пищеблок, отчего у Гены всегда водились перчатки для уборки. Вован сперва носил на правой руке простую, рабочую, а потом уже надел латексную перчатку Заёбушка, та сидела как влитая, не мешала, не вызывала особых вопросов. И надёжно скрывала палец.

Что бы Вован не делал — о пальце он забыть не мог. Когда случались свободные минуты в одиночестве (не так и часто), он аккуратно приспускал перчатку с внешней стороны ладони и ебоглазил на огненные его переливы. Прозрачная и гладкая метка вора — янтарный палец. Не надо было брать отколотый кусок, влажный от капель, ох не надо! Да кто же знал, и что теперь докажешь, когда всё продано и прожрано, нет больше ни спрятанного скола — сдал по весу, ни самой глыбы — её увезли на огромном внедорожнике-электрокаре с ручейной охраной из безопасников, Вован своими глазами увидел, как приехала машина, и сразу понял — за его находкой.

Он даже смирился бы с меткой, не мешай она жить, да вот беда: блядский палец продолжал постепенно увеличивать площадь прозрачности. Но не насовсем. Сперва увеличит — потом уменьшит. Утром увеличит — в обед уменьшит, ёбаный стервец, и становится каким-то мутным при этом, что ли! Вован ничего не понимал, он ждал, что палец начнёт гнить и отвалится, а ещё подозревал, что тронулся кукухой, протёк сундуком, обзавёлся биполярочкой.

В какой-то момент решил лечиться и почти дошёл до больнички, где зеков штопало двое лепил, терапевт и хирург, к последнему Вован и целился, но по дороге развернулся и пошёл в библиотеку, взял книжку сдуру: мифы народов мира. Он очень боялся ампутации, к тому же надеялся — вдруг рассосётся?

Не рассосалось.

Он не показывал своей беды никому, ни единой живой душе, а если снимал порой перчатку, то руку держал исключительно в кармане. Жирный Стэн, сосед по нарам, всё подкалывал, не дрочит ли он часом. Вован огрызался на ебантропа, но драться не лез: Стэн сидел за тяжкие телесные, он на кого-то нарочно прыгнул, да так своей тушей в полтора центнера и пришиб едва не насмерть. Когда мусора приехали его арестовывать, то одних наручников не хватило — руки не сходились за слоновьей спиною, так служивые исхитрились — сцепили цепочкой сразу три пары. На лагере один расист пытался Стэна подрезать за то, что тот иностранец и негр, так нож застрял в жиру, а Стэн в секунде свернул ему шею словно курице. Ну его к чёрту.

В понедельник, извевшись за слишком долгие выходные, Вован вышел на мрамор, в карьер. Там ждала привычная работа, при помощи которой он надеялся отвлечься.

Верный дружище Оззик, экскаватор Мицубиси, стоял на зарядке, сосал электрическое молочко. Вован надел толстые рабочие перчатки и вытащил кабель из гнезда, хотел положить его на место — закрепить в пазы, но вдруг поймал себя на очень странных чувствах. Грушка на конце кабеля, с разъёмами внутри, показалась ему дико привлекательной, попросту манящей. Её округлые пластиковые бока вызвали острое возбуждение сродни сексуальному, он не удержался, и ласково погладил её рукой в перчатке.

Руку вдруг пронзило болью, но особенной, приятной, словно в снег зарылся после бани. Вован с удивлением констатировал у себя эрекцию.

— Да ёб тво., — изумлённо успел сказать ещё он, а затем проклятый палец протёк сквозь перчатку как вода сквозь сито и впился в клеммы энергоподачи, прицельно и крепко, как пиявка впивается в стопу под щиколоткой, где наиболее тонкая кожа и близкие вены, когда летом стоишь по колено в пруду и ловишь карасей на закидную удку.

Сердце у Вована ухнуло. Чёртов палец закоротил клемы! Вован прилип к кабелю, его стало трусить, он ждал вспышки. «Пизда пальцу, сгорит, как пить дать» — мелькнуло в мыслях. Оззик жрал электрики — мама не горюй, один по приколу сунул в его соску кусок проволоки, так едва черта не убило, дуговым зарядом робу пожгло и всю грудную клетку. Чёрт носил простой пацанячий партак от плеча до плеча: «Не забуду мать родную», так от надписи осталось только «ую», остальное обуглилось. Из медкапсулы месяц не вставал, лепила сказал — повезло, что жив остался. Но с Вованом так не вышло, нет. Никакой вспышки не грянуло, он почувствовал, как в него заходит ток, но не выходит, а вместо этого, побродив по телу, возвращается назад, в контактор. И было это приятнее самого лучшего в жизни секса. Вован стоял как поц залипший, с кабелем в руке, а потом хрипло закричал и затрясся от самого сильного оргазма в своей жизни.