Сестра грифонам, стр. 11

– Не знаю, что именно я пила там, внизу… но, кажется, пора с этим завязывать.

Она произнесла это вслух, надеясь, что взбодрится от звука собственного голоса, но он лишь напомнил о ее одиночестве. Восемь лет подряд она жила бок о бок с одними и теми же людьми и вдруг оказалась совершенно одна. Немудрено, что это действовало ей на нервы.

– Просто следовало поесть как следует, и все было бы нормально.

Тут она вспомнила Форо с его рассказом о ночных кошмарах, которые он считал своими воспоминаниями, и ей вдруг стало тревожно: после той встречи прошло уже несколько недель, а он не приходит и даже весточки о себе не пришлет.

Левен осторожно встала и подошла к столу, где стоял большой кувшин с водой и тяжелый стакан для питья. Она взяла кувшин и начала пить прямо из горла, чтобы хоть немного разбавить выпитое спиртное, но держать кувшин вдруг стало удивительно тяжело, и, поставив его на стол, она заметила, что у нее дрожат руки. Она вытянула их перед собой и уставилась на серебристо-голубые полосы, которые пересекали ее ладони.

– Так, – тихо сказала Левен самой себе. – Что, мать твою, со мной происходит?

Следующее утро выдалось именно таким тяжелым, как и ожидала Левен. Тем не менее она заставила себя встать и выйти на улицу, чтобы сразу же оказаться в дневной круговерти, на редкость яркой и шумной. Она шла, опустив голову и прикрыв лицо волосами, – настроения общаться с поклонниками не было. Форо жил на Втором кольце, в большом трехэтажном пансионе с множеством комнат, предназначенных для неприхотливых постояльцев, готовых жить в тесноте. Форо вполне мог позволить себе место подороже, но, будучи осмотрительным человеком, понимал, что денег, полученных им после увольнения из армии, до конца жизни не хватит.

Левен вошла прямо в контору домовладельца в передней части здания, где обнаружила невысокого сухощавого мужчинку, который сидел за письменным столом. Пальцы мужчинки были розовыми от красного табака, которым он пропах с головы до ног; вошедшую Левен он смерил таким взглядом, словно она заела всю его жизнь.

– О, еще один герольд, – сказал он, глядя куда-то поверх головы Левен. – Тебя-то мне и не хватало.

– Значит, он дома, да? Или нет? Мне нужно его увидеть.

– Дома? Хотел бы я, чтобы он, бесстыдник, был дома. Хамство, вот как это называется. Хамство, и больше ничего.

– Почему хамство?

– Он ушел две недели назад, – сообщил коротышка, наконец встретившись с ней взглядом. – Ночью, видать, смылся, чтобы я, значит, не видел, как он уходит.

– Как это – ушел?

– Ну, как люди уходят, юная дама? – Коротышка удивленно поднял брови. – Через дверь, как еще?

Левен открыла рот, чтобы ответить, но он перебил ее:

– Ушел, и все свои шмотки забрал, а мне ни слова не сказал, и никому из обслуги тоже.

– Что, даже по счету не заплатил?

Коротышка снова отвел взгляд.

– Ну, как не заплатил? Оставил на столе столбик монет, ровно столько, сколько с него причиталось, но дело-то не в этом, так? Знай я, что комната освободилась, отправил бы туда парня прибраться да и пустил нового жильца. А так комната простояла пустая день, ночь и еще половину утра, пока я скумекал, что к чему. Целый дневной заработок я из-за него потерял, вот что.

Левен заморгала, собираясь с мыслями.

– Ну, что тебе еще? Я занятой человек.

Левен медленно перевела дух. Больше всего ей сейчас хотелось перегнуться через стол, взять мелкого ублюдка за грудки и выволочь из его берлоги.

– Да нет, ничего… А он… э-э-э… ничего не говорил перед уходом? Чего-нибудь особенного?

Содержатель таверны покачал головой:

– Э-э, видать, в герольды не по уму отбирали, а, детка? Ты хоть слышала, что я сказал-то? Ни с кем он не говорил, просто ушел, и дело с концом.

Левен вышла на улицу. Тут было шумно, кругом люди спешили по делам. Она почувствовала начинающуюся головную боль. Значит, Форо ушел с вещами. И ни слова ни хозяину таверны, ни ей. Хотя, если подумать, что тут странного? Форо, как все герольды, теперь сам себе голова – куда хочет, туда идет. Или едет. Делает все, что ему заблагорассудится. И ни перед кем не отчитывается.

И все же.

Ей почему-то стало не по себе.

– Наверное, его просто достал этот мелкий зануда, – сказала она себе. – Вот он и решил сменить дислокацию.

Она шла по переулку, который, как она знала, был кратчайшим путем с одного кольца на другое, когда темноватый и теплый проход вдруг исчез, и холодный ветер обдал ее открытые плечи, а по шее пробежали ледяные мурашки. Левен подняла глаза и вместо прочной кирпичной кладки увидела высокие черные деревья с корявыми от грибных наростов стволами.

– Только не это…

Под ногами снова были снег и земля, а прямо впереди виднелись темные каменные развалины. И когда она посмотрела на них, то сразу поняла, что уже бывала в этом месте, причем не один раз. Ощущение было странным. Она, например, знала, что сразу за ближней к ней стеной есть ров, засыпанный камнями, а за ним – колодец, покрытый льдом. Этого колодца она боялась – по ночам в нем раздавалось странное эхо.

– Где я?

Откуда-то сверху донесся пронзительный крик, и, подняв глаза, Левен увидела небо, голубое, как яйцо малиновки, и темный силуэт на нем.

– Грифон?

Огромный зверь в небе повернул голову так, словно услышал ее, и она мельком увидела его серебристо-серый глаз, ищущий ее среди деревьев. А потом грифон нырнул вниз и понесся к ней сквозь кроны деревьев…

Левен сильно вздрогнула и очнулась. Она лежала скорчившись на мостовой в переулке. С улицы на нее смотрел какой-то прохожий. Он явно беспокоился, но, когда Левен пошевелилась, он как будто передумал проявлять любопытство и поспешил прочь. Она поднялась на ноги, тщательно отряхиваясь. Ее руки дрожали.

Грифон. Чушь какая. Таких руин, как те, в лесу, она не видела ни разу за все восемь лет службы, и все же она знала их, и знала хорошо. И грифон…

– Раз грифон, значит Бретления.

Единственный край, на который так и не смогла напасть империя, хотя попытки предпринимались не один раз; единственный край, куда никогда не входили герольды. Стоя в теплом переулке, Левен вспомнила ледяное дыхание леса на своем затылке и содрогнулась. Как это возможно?

6

Лес к чему-то готовился.

Киллиан чувствовал это всем телом, вплоть до кончиков пальцев. Живой зеленый шум, который был частью лесной жизни и ее порождением, стал странно напряженным, настороженным. Киллиан поймал себя на том, что вглядывается в тени между деревьями так, словно ждет, что из них в любую секунду появится нечто.

– Ты чувствуешь это? – прошептал он.

Друин постарше, с которым они сидели на корточках в подлеске, взглянул на Киллиана и нахмурился. Утренний свет, пробивавшийся сквозь кроны деревьев, пятнами играл на его рогах, длинных и загнутых назад, – рогах черного козла.

– Это нельзя не почувствовать, – настаивал Киллиан. – Оно повсюду.

– Ты можешь помолчать? – рявкнул на него Эден. – А то мы его потеряем.

Киллиан, ничего не ответив, пересел в густом подлеске ближе к Тропе. С нового места он лучше видел дунохи; его огромное тело мерцало на краю утоптанной земли, а широкие рога сливались с ветвями деревьев. Вокруг дунохи неслышно падали листья, и это беспокоило наблюдателей – обычно лесные духи шли через Дикий лес медленно и невесомо, как нежный ветерок, ничего не ломая и даже не задевая, а только способствуя росту. Лесной гигант пошевелился и слегка повернул голову, словно прислушиваясь.

Киллиан увидел длинный голый череп дунохи и, сделав еще пару шагов вперед, остановился, чтобы вынуть ветку, которая запуталась в завитках его рогов.

– Килиан, назад, – зашипел на него Эден. – Ты слишком близко.

– Он же меня знает, – прошипел Киллиан в ответ. – Дай мне поговорить с ним.

– Ты идиот. Только старшие могут говорить с дунохи, и ты это знаешь.