Позывной: Дагдар. Часть II (СИ), стр. 20
Некоторое время мы шли в молчании. Только Латиф иногда бормотал что-то и то и дело лез к Шеру, чтобы поправить ему попону или помочь закинуть руку на спину ишака.
И тут я поймал себя на простой мысли: Шер может быть сколько угодно ранен, слаб, полумёртв, но власть над Латифом, этим человеком, он пока не потерял. Латиф всё ещё жил его голосом. Всё ещё ждал от него разрешения, казалось, даже на то, чтобы просто дышать.
Это было полезно помнить.
— Ты всё время повторяешь это слово, — сказал я Латифу вдруг. — Дагдар.
Он вздрогнул.
— Я? Нет… Я просто…
— Просто что?
Он замялся. Поглядел на Шера. На меня. Потом на тропу.
— У нас так… иногда говорят, — выдавил он. — Про одного старого воина. Из сказки. Или не сказки… Не знаю.
— Какого ещё воина?
Латиф нервно пожал плечами.
— Со шрамом. Чужой. Сильный. Плохой для тех, кто ему враг, — Латиф помедлил немного. Потом добавил: — И непобедимый.
Громила хмыкнул. Шер открыл глаза и посмотрел на Латифа так, что тот тут же прикусил язык.
Но я уже услышал всё, что нужно.
Слово это было не случайным. Не просто красивой кличкой, которую раненый дух придумал сгоряча. Оно здесь жило давно. В этих горах. В этих историях. И теперь Шер повесил его на меня не просто как метку — как понятный своим соратникам знак. Знак, прописанный в их память ясно и чётко.
— Кто ещё знает это имя? — спросил я.
Латиф не ответил.
Зато ответил Шер.
— В этих местах легенду о Дагдаре слышали все. Слышали ещё с колыбели. Но теперь о нём узнают многие.
Я посмотрел на него.
Он был белее камня. Глаза ввалились. Губы потрескались. Но говорил он всё равно так, будто это не он сидит сейчас на чужом ишаке в крови и полубреду, а я.
— Очень хочется жить, да? — спросил я.
Он усмехнулся. Слабо, но вполне по-настоящему.
— Хочется, — сказал он. — Но это не главное.
— А что главное?
Он помолчал.
— Чтобы тебя запомнили. А потом, когда всё кончится, поскорее забыли.
Громила зло хмыкнул.
— Ишь ты, какой философ.
Я шёл дальше и уже понимал: до заставы мы дотянем. Но на одном упрямстве я дальше не вывезу. Не после такого боя. Не с этим боком. Не с тем, как темнеет в глазах после каждой остановки.
В вещмешке у меня лежал Оман.
Сухие жёсткие веточки, похожие на какой-то древесный мусор, зачем-то подобранный в лесу. А на деле — вещь, которую в одних местах считали лекарством от слабости, в других — ядом.
Я пока ещё не трогал его.
Но теперь всё чаще думал не «если», а «когда». Однако оставалась одна проблема: я когда-то пробовал отвар из Омана. Тогда, в моей прошлой жизни. Но в тот раз я был здоров, хоть и истощён. Благодаря тому, что я и бойцы из моей роты приняли этот отвар, мы смогли спуститься с гор и выйти из окружения. Но тогда я был здоров, хоть и немного истощён.
Когда действие травы кончилось, давление подскочило так, что я думал — сердце вот-вот выскочит из груди. Но это было тогда.
А как я, раненный, отреагирую на отвар сейчас, я не знал. И лучше бы понять это раньше, чем станет уже поздно что-либо изменить.
— Саня, — снова подал голос Громила.
— М-м-м?
— Ты ведь что-то задумал? Да?
Я покосился на него.
— С чего ты взял?
— С того, что знаю тебя. И с того, что нормальные люди после такого боя мечтают забиться где-нибудь, чтоб никто не трогал. Или напиться вусмерть. А ты идёшь так, будто у тебя впереди, — он осёкся. Прочистил горло. — Ещё один бой.
Я не ответил.
И это тоже было ответом.
Громила выругался себе под нос. Тихо. Устало. Без прежней злости.
— Нужно остановиться, — сказал я.
Громила нахмурился. Латиф глянул на меня с недоумением. Шер лишь открыл глаза.
— Это ещё зачем?
Я подтянул лямки вещмешка.
— Чтобы развести костёр и закипятить воду.
Глава 9
Место для привала нашлось скверное, но лучше вокруг не было. Небольшая каменная полка под нависающим уступом, с одной стороны прикрытая валунами, с другой — кустами и осыпью. Ветер сюда почти не добирался. И костерок можно было развести так, чтобы огонь нельзя было заметить издали.
Громила натаскал сухого кустарника. Физиономия у него при этом была настолько кислая, будто он наелся несвежей простокваши. Не нравилось ему то обстоятельство, что я приказал остановиться. Очень не нравилось.
Однако я не обращал на это никакого внимания.
Я выскреб из щелей под камнями суховатый мох, высохший навоз и всё, что могло быстро заняться. Разжигали молча. Латиф тоже помалкивал. Сидел возле расположившегося не так далеко от нас Шера. Придерживал тому голову, помогая попить воды, и смотрел на нас так, будто ждал, что вот-вот кто-нибудь из нас скажет: всё, хватит, пора резать им глотки и расходиться по домам.
Шер лежал чуть в стороне, укрытый старой кошмой и моей плащ-палаткой. После остановки он почти сразу провалился в забытьё. Иногда вздрагивал, хмурился, шевелил губами, но глаз не открывал. Дышал тяжело. Нехорошо. И я уже понимал: без нормальной помощи мы его не дотащим. Но и бросить его здесь значило оставить в горах целый ворох ответов, которые мог дать нам этот душман.
Когда вода в котелке начала подрагивать, я полез в вещмешок.
Громила заметил это сразу.
Он сидел напротив костра, на корточках, широко расставив ноги, и грел руки. Было не сильно холодно, и казалось, что боец делает это не по необходимости, а скорее от привычки. На лице у него всё ещё читалась усталость после недавнего боя. Щека, располосованная каменной крошкой, припухла. Губы Громилы казались сухими и обветренными. Но взгляд оставался все таким же цепким, тяжёлым. И очень, ну прямо-таки очень недовольным.
Я достал оман.
Сухие веточки, жёсткие, тонкие, серо-жёлтые, походили на какую-то дрянь, которую обычно выбрасывают без всякого сожаления. От них шёл резкий, терпкий запах — скорее даже не травяной, а какой-то лекарственный, с неприятной горечью.
Громила тихо выругался.
— И что? Ты вот это заваривать собрался? А, товарищ прапорщик? — спросил он.
— Подкинь в огонь еще чуть-чуть, — сказал я вместо ответа.
Он покачал головой, принялся ломать и подсовывать в костер новые веточки. И при этом не сводил глаз с омана у меня в руке.
— Товарищ прапорщик… ну на хрена?
Я сел ближе к костру, положил оман на плоский камень и начал крошить его рукоятью ножа. Ветки ломались с сухим треском. Некоторые не ломались — крошились в труху. Горький запах стал сильнее. Даже Латиф оглянулся. Видимо, учуял.
— На хрена, — повторил Громила уже тише. — Мы чуть не сдохли сегодня. Тебя духи едва не достали. Теперь вон… белый весь, как мука. А теперь ещё вот это?
Я не ответил.
Потому что отвечать, по большому счёту, было нечего.
Он посидел ещё несколько секунд. Потом зло ткнул щепкой в угли.
— Из-за какой-то дряни в горы полезли. Духов притащили. Сами едва кони не двинули. И всё тебе мало.
— Мало, — сказал я.
Громила хмыкнул, но совсем не весело.
— Ну да. Тебе всегда мало. Всегда куда-то тебе надо залезть, товарищ прапорщик. Вон, другие, если ранит, сидят себе спокойно на заставе. Ждут, пока заживет. Кашу жрут, да таблетками, что им Чума подает, закусывают… Один ты лезешь, куда не надо.
Я вскинул на него глаза.
— Передай котелок.
Громила вздохнул, но передал.
— Лучше бы сидел сейчас на заставе, — продолжил причитать он. — Бок зализывал. А ты, бляха, по склонам скачешь, будто бессмертный…
Я стряхнул размятый оман в котелок.
Вода, которую громила предварительно туда налил, почти сразу потемнела. На поверхность всплыла бурая муть. Запах стал ещё гуще, сделался каким-то травянисто-тошнотным.
Громила скривился.
— И ты, товарищ прапорщик, это пить собрался?
— Да.
Он засопел носом. Отвёл взгляд в сторону, на костёр. Несколько мгновений молчал. Потом заговорил уже не зло. Теперь голос его сделался каким-то тяжелым. Горьким.