Позывной: Дагдар. Часть II (СИ), стр. 16

И именно тут Громила наконец сделал то, чего я от него ждал. Он сменил позицию.

Громила ушёл чуть правее, за камни, и ударил оттуда в тот сектор, откуда прикрывали остальных. Очередь вышла злой, длинной, но легла хорошо.

Сверху кто-то дёрнулся. Вывалился из-за укрытия.

Я увидел плечо. Потом ствол, метнувшийся в сторону. Потом силуэт, попытавшийся вжаться в камень. Этого хватило.

Я вскочил. Пригнувшись, рванул вверх по осыпи, почти не чувствуя ни ног, ни своей раны. Камни уходили из-под сапог, щебень полз назад, но я всё равно лез.

Наверху лежал третий.

Он ещё не был мёртв. Просто ранен. А ещё — прижат и ошеломлён тем, что двоих уже нет, а второй шурави вдруг зашёл ему во фланг.

Он увидел меня слишком поздно. И всё же попытался убить.

Рванул автомат на себя, даже успел нажать на спуск, но не удержал отдачи подвинувшегося от поспешных действий автомата. Очередь ушла в небо. А я уже был близко. Я вскинул АК и выстрелил ему в грудь.

Он дёрнулся, коротко охнул, схватился за куртку так, словно хотел удержать себя в этом мире руками, и затих.

Я стоял над ним, тяжело дыша. В ушах стучало. Всё вокруг будто разом стало очень чётким и очень пустым. Пыль. Щебень. Камень. Кровь на груди у мёртвого. Сухая трава под сапогами. Закатный свет на сером склоне.

А потом меня согнуло. Но сильно. Пришлось упереться ладонью в камень и выдохнуть сквозь зубы. Мир качнулся. Перед глазами на миг потемнело. Я почувствовал, что под повязкой мокро.

— Товарищ прапорщик! — донеслось снизу.

Это был Громила. Он уже пробирался ко мне вверх по склону.

Я махнул ему рукой, не оборачиваясь.

Он поднялся ко мне через пару минут. Лицо в пыли, одна щека располосована мелким камнем, автомат в руках, а лицо такое, будто он чёрт, только что вылезший из ада.

Громила оглядел мёртвого, потом меня.

Потом склон ниже.

— Всех? — спросил он.

— Этих — да.

— Еп… — не договорил он.

Громила внезапно согнулся так, будто почувствовал всю бурю эмоций, которую должен был ощутить ещё в бою, только сейчас. Он выругался матом. Выпрямился и выдохнул носом. Тяжело.

— Сука… Я думал, мы тут подохнем.

— Поживём пока ещё, — ответил я, скользя взглядом по склону.

— Саня… Да как ты?.. Как ты умудрился, ёшкин кот? Это ж была верная смерть! Точно тебе говорю! Верная смерть!

— Возьми себя в руки, — ответил я. — Ещё ничего не кончилось.

Громила нахмурился.

— Ты про Шера? — спросил он тут же. — Может, ушёл?

Я посмотрел вверх по склону.

Сначала просто окинул взглядом камни, осыпь, узкую щель между двумя серыми плитами, куда вели следы. На примятый куст. На тёмное пятнышко на камне, почти у меня под ногами.

Это была кровь. Много крови.

Я покачал головой.

— Нет.

— Почему?

Я ткнул стволом в землю. В кровь и характерные отпечатки в пыли.

— Видишь? Волокли или поддерживали. Сам он не может нормально идти.

Громила прищурился.

— Может, и не ушёл…

— Точно нет. — Я снова глянул на кровь. — Не с этой раной.

Он ничего не сказал. Только кивнул.

Мы пошли выше.

Сначала вверх по осыпи, потом вбок, под защиту нависающего камня, где было чуть темнее и прохладнее. И именно там мы их и нашли.

Латиф сидел на земле, сжавшись в комок, будто давно уже понял, что всё проиграно, и теперь только ждал, с какой стороны ему придут мстить.

Шер был рядом.

Он почти лежал, привалившись спиной к камню. Голову уронил чуть набок, глаза были полузакрыты. Одна рука всё ещё прижимала бок, но пальцы на ней уже разжимались. Одежда под ладонью потемнела от крови почти до чёрного. Дышал он неглубоко. Но дышал.

Громила сразу вскинул автомат.

— А ну! Смирно сидеть, сукины дети!

Латиф дёрнулся так, будто в него уже выстрелили.

— Не надо! Не надо, пожалуйста… — забормотал он. — Он… он не может уже…

Я подошёл ближе.

Шер всё же открыл глаза.

Тяжело. Медленно. Но открыл.

И сразу нашёл меня.

Первое, что он увидел, было, видимо, не моё лицо целиком, а то место на нём, которое раньше закрывала повязка. Потому что взгляд его сначала задержался на щеке. На шраме. На том, как тянет кожу свежая, ещё сырая рана.

Потом он заглянул мне в глаза.

— Ты убил и их.

— Да. Убил, — сказал я.

Шер молчал, поджав губы. Потом заговорил:

— Ты слишком молод, чтобы так убивать.

Я промолчал вновь. Громила глянул сначала на Шера, потом на меня.

— Как тебя зовут… шурави? — спросил вдруг Шер.

Голос у него стал ещё более хриплым. Превратился почти что в шёпот. Но в этом шёпоте всё ещё чувствовалась какая-то воля. Желание уйти с достоинством. И узнать перед смертью, кто его убил.

Я не ответил.

Он смотрел ещё несколько секунд. Будто пытался по одному только моему лицу понять, кто я такой. Потом уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Имя не скажешь, — прошептал он. — Ладно.

Он сглотнул. Это далось ему тяжело.

— Тогда я сам его тебе дам, — проговорил он уже жёстче. — Чтобы другие знали, кому за меня мстить.

Громила рядом раздражённо переступил с ноги на ногу.

— Чего он бормочет?

Я не отвёл глаз от Шера.

Тот тоже больше не смотрел ни на кого, кроме меня.

— У большого врага… должно быть большое имя, — сказал Шер. — Теперь ты… Дагдар.

Я молчал.

Латиф переводил взгляд с него на меня, ничего не понимая или понимая слишком много — чёрт его разберёт.

Шер с усилием втянул воздух.

— Человек со шрамом, — добавил он уже почти неслышно. — Воин-иноземец из старой легенды. Да…

Шер закашлялся. Потом скривился от боли.

— Это хороший враг, — сказал он, когда чуть-чуть отпустило. — Много кто захочет убить такого врага…

И только после этого глаза у него закрылись. Закрылись медленно, как будто он не потерял сознание, а просто решил больше не тратить сил.

Я ещё секунду смотрел на него.

Потом поднял голову.

Солнце уже клонилось за горы. По камням тянулись длинные холодные тени.

Латиф сидел рядом с Шером, бледный, как бумага. И смотрел на него так, будто гигант уже умер.

— Живой? — спросил Громила.

Я присел рядом с Шером, приложил пальцы к его шее. Пульс был. Слабый. Рваный. Но был.

— Пока да, — сказал я.

Громила сплюнул в сторону.

— Ну и денёк, мать его.

Я не ответил.

Потому что в голове у меня всё ещё звучало это слово.

Дагдар.

Оно не было именем по-настоящему. Даже на кличку не походило. Оно было меткой.

И хуже всего было то, что оно уже легло как надо. Как будто только и ждало своей минуты.

Хабиб и Саша, после того, что случилось ночью, не обменялись больше ни словом.

Сейчас они сидели каждый у своей стены, почти не глядя друг на друга.

У ног Хабиба лежал тот самый кусок мяса, который надзиратель швырнул старику в награду. Лежал уже не горячий, не дымящийся — остывший, потемневший по краям, с приставшей к корке пылью.

Хабиб потом всё же поднял его, завернул в бумагу и положил рядом с собой, будто не знал, то ли есть его, то ли выбросить. Несколько раз даже протягивал Саше. Без слов. Просто пододвигал ближе к решётке. Саша всякий раз отодвигал мясо обратно.

Так прошло, наверное, полдня. А может, больше. В плену время не идёт, а гниёт. Стоит где-то в стороне и портится, как вода в старом бурдюке.

Днём во двор приходили люди Махди. Кормили, проверяли ремни, переговаривались между собой. На Сашу смотрели с той деловитой, неприятной холодностью, с какой смотрят на быка перед продажей: живой, крепкий, зубы на месте, но слишком уж норовистый, собака.

Самад старался не смотреть на него вовсе. Нур-Мухаммад делал вид, будто ничего не произошло и не происходит вообще. Только сидел, поджав тонкие губы, и моргал чаще обычного.

А Хабиб всё молчал.

Вот это и бесило Сашу сильнее всего.

Ни оправданий. Ни стыда. Ни даже злорадства. Лишь молчание.